Деньги не пахнут 3

 — Уверены?

 — Разумеется! Это был первый вопрос, который задал перед вложением. Мне ответили: процедуры завершены.

 — А уточняли ли, какое именно ведомство выдало сертификацию?

 — Какое ведомство? — в голосе Прескотта зазвенело раздражение, будто он услышал нелепость.

 — То есть, спросили ли прямо, что речь идёт именно о FDA?

 Он нахмурился, тяжело выдохнул и недоверчиво произнёс:

 — А чью же ещё сертификацию можно было иметь в виду?

 Сама предсказуемость этого ответа вызвала лишь горькую усмешку.

 — Newton прошёл только регистрацию LDT. Но это не FDA.

 Слова прозвучали тихо, но в них была тяжесть приговора.

 — LDT...? И что это вообще значит? — голос Прескотта дрогнул, словно он впервые столкнулся с незнакомым словом на чужом языке.

 — Laboratory Developed Test. В дословном переводе — лабораторно разработанный тест. Это такие диагностические методики, которые можно использовать только в пределах одной-единственной лаборатории. Если сравнить с машинами — представь автомобиль, которому разрешено ездить лишь по заводскому треку.

 В комнате повисла тяжёлая пауза, и в этой тишине гулко отозвались собственные слова.

 — Другими словами — как только такую машину выведут на улицу, появятся юридические проблемы.

 Прескотт резко дернулся, будто услышал откровенный вздор.

 — Чушь какая-то! — в его голосе зазвенел металл, глаза сверкнули, не от недоверия к собеседнику, а от невозможности принять саму картину происходящего.

 — Не веришь словам — один звонок в FDA всё прояснит. Там сразу подтвердят. Здесь нет ни малейшего смысла врать.

 Прескотт сжал кулаки.

 — Но если всё это правда... значит, Newton нельзя выпускать на рынок?

 — Именно.

 Ситуация выглядела так, словно компания убеждала покупателей в том, что можно торговать машиной без допуска к дорогам. Абсурд, но именно он превращался в реальность.

 — Не может быть! У них же уже подписаны контракты с крупнейшими корпорациями, бизнес запущен! — воскликнул Прескотт, словно надеялся силой голоса разрушить нелепый вывод.

 Его реакция объяснима: модель, предложенная Theranos, выглядела как чудо из будущего.

 "Пройдите анализ крови, пока покупаете продукты!" — лозунг звучал заманчиво и просто.

 Для воплощения идеи Theranos заключила договоры с гигантами вроде Safeway и Walgreens. Бумаги были подписаны, а Safeway вложила в проект 350 миллионов долларов, оборудовав сотни центров.

 — Центры уже стоят в двух сетях! Walgreens запустил их в работу! И ты хочешь сказать, что они подписали такие соглашения, не проверив одобрение FDA?!

 В самом деле, несколько десятков пунктов уже обслуживали клиентов — на первый взгляд всё работало безупречно.

 Но истина была горькой: в этих сияющих центрах не стоял Newton. Людям брали кровь и отправляли образцы в лабораторию Theranos — процесс ничем не отличался от привычного анализа.

 — Почему же тогда Newton не установили на местах?

 Вопрос повис, как удар колокола в пустом храме. Ответ был очевиден: прибор сырой, вне лаборатории его попросту невозможно использовать. И перспектива увидеть его в супермаркетах — крайне туманна.

 Лицо Прескотта напряглось, черты стали жёсткими, но он упрямо мотнул головой:

 — Ерунда! Неужели такие корпорации, как Safeway, заключили бы сделку, не проверив всё до конца?

 В его голосе слышался надлом — смесь гнева и недоумения. Любой оказался бы в растерянности: здравый смысл протестовал. Разве может крупнейшая сеть в США бросаться в объятия подобного бреда?

 Но реальность ломала логику.

 — Они наверняка задавали вопросы о сертификации. Но вряд ли уточняли прямо — FDA ли это. Возможно, посчитали, что LDT-допуск вполне достаточен.

 — Вздор!

 — Safeway и Walgreens — это торговые сети. Разве у них есть эксперты по медицинской технике? В таких вопросах они не специалисты.

 Прескотт шумно выдохнул, но не возразил.

 И здесь скрывалась главная причина обмана. Newton был уникален: первый прибор, который планировалось поставить не в больницах, а в супермаркетах. Законодательство просто не знало, как к нему отнестись. Чтобы разобраться, требовался отдельный запрос в регуляторные органы.

 — И что же, они даже этого не сделали? — в голосе Прескотта дрожала злость, уже перемешанная с бессилием.

 — Со своей стороны они решили, что Theranos давно прошла все этапы.

 Да, вина лежала и на них — проверку никто не отменял. Но разве можно требовать подобного от сети супермаркетов? У них нет специалистов, способных отличить FDA-одобрение от LDT.

 Тем более Theranos возглавляла Холмс — восходящая звезда, любимица прессы, кумир венчурного мира. Когда такой человек говорит, что LDT достаточно, сомнения кажутся смешными.

 Вот в чём кроется опаснейшая ловушка инвестиций — видимость очевидного.

 — Но ведь Theranos знала об этом! — сорвалось у Прескотта, и в его голосе прорезалась боль предательства.

 В помещении стоял густой воздух, словно наэлектризованный перед грозой. В глазах Прескотта мелькнула догадка, но он не решался выговорить её вслух.

 — Выходит... если знали и не сказали, то это было преднамеренное введение в заблуждение? — голос звучал глухо, словно пробивался сквозь вязкий туман.

 — Формально обмана не было. Сертификат LDT действительно получен.

 — Но продукт-то они выпустить не могут?

 — Совершенно верно. Даже если подать заявку в FDA прямо сейчас, процесс занял бы от трёх до семи лет. До этого времени о реальной выручке речи быть не может.

 Прескотт резко поднял голову:

 — Но ведь они уверяли, что к концу года компания будет стоить десять миллиардов!

 Обещание звучало красиво, почти магически. Контракты, инвестиции, сияющие планы — всё это подавалось как уже состоявшаяся реальность. Но за этими словами пустота. Миллиарды не приходят туда, где нет самой технологии. Нельзя продавать воздух, упакованный в золотую коробку.

 Сомнение терзало его лицо. В глубине глаз всё ещё теплилась вера в Холмс. Не в слова собеседника, а в образ — юная гений из Стэнфорда, любимая СМИ, звезда, на которую молились инвесторы. Как могла она сказать столь глупую ложь? В этом и заключалась главная ловушка.

 — Зачем же им идти на риск, который разоблачится самым очевидным образом? — Прескотт сжал пальцы в замок, костяшки побелели.

 И правда — ложь слишком примитивна, чтобы верилось в неё. И именно это сбивало с толку.

 — Поэтому и нужно подтверждение. Желательно не от самой компании, а от совета директоров. Их долг — не допускать подобных искажений.

 Совет директоров Theranos напоминал парадный зал, увешанный портретами: бывшие госсекретари, министры обороны, сенаторы, сам Генри Киссинджер. Каждое имя весило столько, что тень сомнения в их честности казалась почти кощунством.

 — Хочешь сказать, что такие люди участвовали в обмане? — в голосе Прескотта зазвучала едкая смесь возмущения и страха.

 — Нет. Но обстоятельства могут быть сложнее, чем кажется. И пока не ясно, насколько они сами в курсе ситуации, риски слишком высоки.

 Снова повисла пауза, тяжёлая, как колокол в соборе.

 — У тебя есть прямой выход хотя бы на одного из них?

 Прескотт покраснел, гнев и раздражение пробились в его тоне:

 — Зачем тебе это?

 — Одного звонка хватит, чтобы прояснить вопрос с сертификацией. Это самый короткий путь.

 Он сжал губы в тонкую линию. Для миллиардера, привыкшего вращаться в верхах, и для него такие контакты оставались недосягаемыми вершинами. Слишком высоко сидели эти люди — даже огромные деньги не открывали прямой доступ.

 — Разрешишь ли мне самому связаться с ними?

 Эта просьба вызвала мгновенную тень раздражения. Лоб Прескотта прорезала складка. Само предположение, что подчинённый может обратиться напрямую к бывшим вершителям мировой политики, казалось ему дерзостью.

 — Мне необходимо обсудить технические детали. Со стороны операционного уровня это будет выглядеть естественнее, — прозвучало объяснение, мягкое, но твёрдое, как шаг по натянутому канату.

 В груди застывшим камнем билось ожидание. От согласия зависело всё. Чтобы сорвать маску с Холмс, нужны были свидетели, причём те, кто уже оказался обманутым. Признание от них — дело будущего. Но для начала требовалось хотя бы одно: доступ к ним.

 Имя Прескотта могло стать ключом к этим дверям.

 — Разреши мне выйти на них.

 Глава 4

 Прескотт долго сидел, уставившись в пространство, словно взвешивая каждое слово, повисшее между ним и собеседником. Тишина в комнате напоминала вязкий мед — густая, тягучая, с ноткой тревоги. В какой-то момент в его взгляде мелькнула искра согласия, надежда чуть дрогнула в воздухе... но тут же погасла.

 Глаза его вдруг расширились, словно он вспомнил что-то важное, и голос резко прорезал тишину:

 — Ни в коем случае! С нашей стороны делать первый шаг категорически запрещено!

 — Почему?

 Вопрос прозвучал тихо, но с оттенком недоумения. Прескотт тяжело выдохнул, будто стряхивая с плеч непосильный груз, и почти со злостью бросил:

 — На самом деле ведь нужно одно — понять, возможна ли сертификация FDA?

 — Верно.

 — Так вот. Под именем Heritage Group такие вопросы задавать нельзя!

 Слова резали воздух, словно холодный нож. Взгляд Прескотта был жёстким, без тени сомнения — он уже просчитал всё наперёд. Опыт, накопленный годами, дал о себе знать.

 — Даже если вмешаемся, ничего хорошего из этого не выйдет. Ни для нас, ни для них, — продолжил он низким, гулким голосом.

 И был прав. Каким бы ни оказался ответ, совет директоров выставлял себя на посмешище. Если их провела Холмс — значит, эти уважаемые старцы не понимали элементарного: медицинское оборудование без одобрения FDA не имеет права существовать на рынке. Если же знали и молчали — становились соучастниками нелепого обмана.

 — Даже сама постановка вопроса будет для них оскорблением. Вместо благодарности получим только враждебность. Это не принесёт пользы.

 Совет директоров — вершина пирамиды, люди, чьи имена вписаны в историю. Каждое слово, произнесённое неосторожно, могло обернуться для Прескотта непоправимым ущербом. Он не имел права рисковать таким образом.

 Попытка убедить его прозвучала мягко, почти как надежда:

 — А если они действительно не в курсе? Возможно, оценят предупреждение....

 Прескотт лишь горько усмехнулся.

 — Глупости! Ты слишком наивен.

 Это слово — "наивен" — прозвучало непривычно, почти обидно. Он же пояснил, сжав губы в горькой улыбке:

 — Большинство людей никогда не признают своих ошибок. Чем сильнее тыкаешь их в промах, тем ожесточённее они защищаются. Так устроена человеческая психика: признание собственной глупости причиняет боль, сравнимую с физической. Люди готовы часами ругаться в интернете из-за пустяка. А теперь представь, что на кону — репутация тех, кто управлял целыми государствами.

 В словах слышалась усталость.

 — С возрастом упрямство только крепнет. Многим из них давно за восемьдесят. Даже если внутри признают поражение, вслух никогда не скажут. Эти же люди положили конец холодной войне — как они могут признать, что их провела юная авантюристка?

 Попытка смягчить ситуацию прозвучала почти шёпотом:

 — Буду действовать предельно осторожно.

 Прескотт резко оборвал:

 — Я сказал — нет! Я сам прощупаю почву. Ты в это не вмешивайся!

 Тяжёлые шаги отозвались по полу. Его широкая спина скрылась в направлении капитанского мостика, оставив после себя ощущение холодного запрета, словно захлопнутая перед лицом дверь. Исчезла вся живость, что когда-то светилась в его взгляде при первой встрече. На смену ей пришла усталость и холодная отрешённость, будто кто-то погасил лампу внутри.

 Прошёл почти час, наполненный монотонным шумом волн и редкими выкриками чаек. Пустая яхта, слегка покачивавшаяся на воде, казалась приютом тишины. С палубы тянуло солёным ветром, пахло водорослями и тёплой древесиной, нагретой солнцем. Прескотт объявился лишь тогда, когда вновь ступил на берег. Голос его был твёрд, словно металл, и не терпел возражений:

 — Никаких самостоятельных действий. И профессора Каррингтона не трогать.

 Было видно, как быстро он изменил позицию: ещё недавно давал разрешение на встречу, теперь же отнял его, не оставив возможностей для споров.

 Лёгкое раздражение вспыхнуло, но губы изогнулись в вежливой улыбке. Но ответ прозвучал ровно:

 — Понял. Всё будет так, как вы сказали.

 Покорность приходилось изображать. Иначе следующего шанса просто не представится. Стоило разойтись с Прескоттом, шаги сразу ускорились. Голова кипела от мыслей: "В офис?.. Вроде бы логично". Всего пять минут пешком отделяли от штаб-квартиры Goldman — короткая дорога от Норт-Коув-Марины.

 Но стоило поднять глаза — и всё рассыпалось. Яркое воскресное солнце превращало город в оживлённый праздник. В парках звенел детский смех, пары прогуливались, держась за руки, туристы щёлкали затворами камер. Улицы гудели от радостного многоголосия, пахло сладкой выпечкой из уличных киосков и нагретым асфальтом.

 Рабочий настрой растаял. Мысли об офисе казались серыми и чужими на фоне этой живой картины. Компромисс нашёлся быстро — прогулка вдоль Гудзона перед работой. Над водой витал запах реки — резковатый, тяжёлый, с примесью ржавчины от старых причалов. Слышался мерный плеск волн о бетонный берег, где-то вдали гудел пароход.

 Вдруг смартфон вздрогнул в руке и загудел, словно пчела в банке. Экран высветил имя: Рэймонд.

 "Хотели встретиться с советом директоров?"

 Значит, Прескотт уже успел настрочить звонков. Вот для чего он так долго сидел в рубке.

 "С сертификацией "Теранос" никаких проблем нет."

 Голос Рэймонда звучал твёрдо, почти официально. Будто читал пресс-релиз. Наверняка думал о возможности записи разговора и потому выкладывал показные формулировки: "Это точно не мошенничество".

 — А в чём конкретно выражается отсутствие проблем? Нужны детали.

 — Сам не знаю. Только слышал, что совет уверяет — всё в порядке.

 Даже ему не раскрыли сути. Слишком опасно задавать лишние вопросы: такие клиенты могли обидеться, а ссориться с ними он не решался.

 Значит, встреча с советом становилась необходимостью. В отличие от Рэймонда, связей там не было, и можно было задавать прямые вопросы без страха.