Деньги не пахнут 5

 Рейчел, заметив сомнения, чуть улыбнулась, будто заранее почувствовала возможные возражения:

 — Нет, бросить это дело не выйдет.

 — Но не нужно ведь терпеть боль, — осторожно возразила Джесси.

 — Это не боль. Это важно, — ответила Рейчел твёрдо, с той внутренней уверенностью, которой от неё не ожидали.

 Для всех присутствующих, выросших в мире, где комфорт и безопасность считались естественным фоном жизни, подобная решимость выглядела почти странно. Богатая наследница, добровольно вляпавшаяся в этот мрак страданий? Так не бывает.

 И всё же, когда она подняла взгляд, в нём появилось нечто другое — тёплая усталость и скрытое сожаление.

 — На самом деле... есть ещё причина, почему я здесь, — произнесла она, словно признавалась в чём-то слишком личном.

 Взгляд упал куда-то в сторону, в пустоту, где, казалось, оживали старые образы.

 — В детстве... был случай. Пошла к озеру в дождь. Скользнула, упала в воду. Меня спас наш смотритель. Старик. Ему было уже за шестьдесят. Тогда всё обошлось, но....

 Фраза оборвалась. И без продолжения стало ясно: кто-то заплатил за её жизнь.

 Джесси тихо положила ладонь поверх её руки.

 — Это не твоя вина, он сам принял решение.

 Рейчел качнула головой, а в голосе зазвенела сталь:

 — Он тогда выжил. Но через несколько дней умер. Вода из озера вызвала воспаление лёгких. Врачи сказали — аспирационная пневмония.

 Повисла тишина. Слышалось только, как кондиционер глухо гудит, а в баре за стойкой кто-то щёлкает зажигалкой.

 — Наверное, он не подумал о риске, — продолжила она. — Но если бы и знал, разве поступил бы иначе?

 Рейчел опустила глаза, и тонкие тени от ресниц легли на щёки.

 — Когда предложили заняться работой с пациентами, это показалось... правильным. Предупреждать людей о том, чего они не видят. Может быть, так можно хоть как-то отблагодарить Клиффорда.

 Имя прозвучало с мягкостью, в которой чувствовалась давняя боль.

 Джесси обняла её, прижимая к себе, шепча что-то утешительное. На мгновение обе казались частью одной тихой картины — уставшие, но живые, несущие свой груз с какой-то почти священной покорностью.

 Взгляды остальных невольно обратились к Шону. В воздухе повисло молчаливое ожидание, будто настал черёд рассказать собственную историю.

 Тишина тянулась, как капля вина по стеклу.

 Вместо признания прозвучала сухая, слишком рациональная фраза:

 — Если посмотреть на данные, выходит, что шанс успеха третьего курса лечения растёт.

 В ту же секунду воздух в баре будто охладился. Слишком холодный, слишком резкий поворот. В глазах промелькнула тень недоумения, но никто не осудил.

 Наоборот — в их взглядах читалось сочувствие. Молчаливое, терпеливое, почти родственное. Будто все решили, что за этим спокойствием скрывается чья-то личная драма, просто не готовая к огласке.

 Ошибка вышла неожиданно полезной.

 — Тогда, — произнёс Дэвид, — придётся продумать систему отбора пациентов. Чтобы заранее различать тех, кому требуется третий препарат.

 Разговор наконец вернулся туда, где ему и следовало быть. После четырёх часов тяжёлых признаний и горечи, между запахом виски и сырой осени, снова заговорили о деле — о жизни, смерти и тех, кто стоит между ними.

 Глава 3

 При слабом гуле кондиционера и тихом шелесте бумаг, в переговорной воздух казался натянутым, будто кто-то невидимый держал его за край. Лампы под потолком гудели, и в этом гуле слышалось нечто похожее на раздражение.

 Когда прозвучало предложение разработать систему для различения третьего типа терапии, Дэвид на секунду замер, а потом, нахмурив лоб, ответил с удивительной осторожностью:

 — Разве не рановато делать такие выводы?

 Слова его не были ни холодными, ни горячими — скорее вязкими, как вода, застрявшая в горлышке бутылки.

 Он немного помолчал, затем добавил, тщательно подбирая выражения:

 — Пока даже механизм второго лечения толком не определён. Случай Светланы Романовой можно объяснить просто — отсутствие эффекта от рапамицина.

 Тон оставался мягким, но в нём сквозила недоверчивость. Он сомневался, подходит ли вообще этот препарат.

 Ответ прозвучал резко, как щелчок металла о камень:

 — Нет, рапамицин работает. Дэвид, припадков ведь больше не было, верно?

 Тот чуть дёрнул уголком рта. Дэвид тоже проходил курс второго лечения, и с тех пор его тело будто успокоилось — ни одного приступа. Но даже после напоминания лицо оставалось настороженным.

 — Сложно утверждать, что именно препарат подействовал. Судороги случаются нерегулярно. Бывали периоды, когда и без всяких лекарств год проходил спокойно, — произнёс он с той же холодной рассудительностью, какой славились опытные врачи.

 Логика звучала безупречно. И всё же в воздухе витало что-то противное, неуловимое, как запах антисептика в больничном коридоре.

 Рапамицин, известный тем, кто помнил будущее, был именно тем самым вторым лечением. Факт неоспоримый — но одно знание не могло стать доказательством. Тогда, в будущем, всё решала статистика: десятки пациентов, смертельная игра на выживание — и внезапный, почти чудесный рост процента тех, кто остался жив. Не теория, а сухие цифры сделали препарат признанным.

 Сейчас же не было ни базы данных, ни убедительных графиков — только голые слова.

 Значит, оставался единственный путь.

 — Если предположение верно, стоит провести детальный анализ данных Светланы. Расходы беру на себя, — произнесено было негромко, но с отчётливым нажимом на слово "расходы".

 Подтекст был прозрачен, как стекло: финансирование проекта исходило от одного источника, и напоминание об этом не требовало громких формулировок. Иногда власть проявляется не в крике, а в интонации.

 Убедить можно будет потом. А пока важнее было получить данные.

 Медицинские записи со временем исчезают, как следы на снегу. Чем дольше ждать, тем сложнее добраться до архивов: кто-то уволится, кто-то поменяет пароли, кто-то попросту "потеряет" нужную папку. Лучше забрать всё сейчас — и начать работу без промедления.

 Дэвид слушал молча. Потом медленно поднял глаза, и в них промелькнула печаль — не та, что из усталости, а та, что появляется при виде человека, слишком увлечённого безумием своей цели.

 Кивок. Короткий вздох.

 — Хорошо. Но на данном этапе многое нам недоступно. Понадобятся дополнительные случаи, чтобы выявить закономерности.

 Он был прав. Один случай ничего не значил — всего лишь одиночная точка на графике. Нужно было хотя бы десяток, а лучше три десятка пациентов с похожей реакцией. Только тогда можно будет вычленить повторяющиеся детали, очертить контуры истины.

 — Тогда начнём, как только стартуют клинические испытания, — произнёс Дэвид после паузы.

 Над столом снова воцарилась тишина. Вентилятор тихо щёлкнул, двигая тяжёлые потоки воздуха.

 Официальные испытания должны были начаться лишь к концу года. Ещё несколько месяцев ожидания, бесплодного топтания на месте. Время, словно тянущееся резиной, давило.

 Но причины задержки были просты и жестоки — финансы. Без подтверждения, что хватит средств довести исследование до конца, никто не разрешит запуск. А необходимые четыреста миллионов долларов будут доступны лишь к зиме.

 До тех пор — только ожидание. И гул ламп над головой, тянущийся, как невыносимо долгая ночь перед бурей.

 До недавнего времени расписание подгоняли под безжалостные рамки бюджета. Всё менялось медленно и осторожно, пока смерть Светланы Романовой не перевернула само восприятие происходящего. В воздухе тогда стоял запах перегретого пластика от медицинского оборудования, вперемешку с лёгкой горечью дезинфектанта — и что-то внутри оборвалось, будто время перестало быть союзником.

 — Есть ли ещё пациенты в таком же тяжёлом состоянии, как Светлана? — спросил кто-то из тишины, где только капал чайник и тихо постукивал карандаш по столу.

 Дэвид помедлил, провёл ладонью по щетине и ответил неуверенно:

 — Примерно двенадцать человек с тяжёлыми поражениями органов... Думаю, смогут продержаться до конца года.

 — Думаешь?.. — переспросили, и воздух сгустился.

 — Точного прогноза дать невозможно, — выдохнул он. — Приступы могут случиться в любую минуту.

 Болезнь Каслмана не разрушает тело постепенно — она бьёт внезапно, как удар током. Один приступ способен решить, будет ли утро или нет. Каждый из этих двенадцати жил словно на краю, где между вдохом и выдохом пролегает вся жизнь.

 Редкая напасть. Всего пять тысяч случаев в год по всему миру, и лишь две тысячи из них приходятся на этот особый, злокачественный тип. Смерть Светланы уже стала невосполнимой потерей. Если продолжать ждать, можно лишиться и остальных — не успев даже начать действовать.

 Без выстрела, без следа, без данных, которые могли бы спасти других.

 Когда мысли утонули в мраке, Дэвид поднял глаза и осторожно спросил:

 — Сергей, ты ведь не собираешься снова использовать личные средства?

 — Если состояние больных этого требует, разве не стоит попробовать?

 Деньги можно заработать снова. Жизнь — никогда. Для тех, кто балансирует на грани, каждая минута дороже миллионов. Пусть даже ценой собственных вложений.

 Но Дэвид покачал головой.

 — Лучше не привлекать частные средства. Тогда пациентов автоматически исключат из клинических испытаний. Мы получим данные, но они не помогут в одобрении FDA.

 Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась сталь. Всё должно оставаться в рамках официального протокола.

 Логика его была безупречна: частное финансирование даст лишь цифры, а клинические испытания принесут и данные, и шанс на сертификацию.

 — Если поспешим сейчас, можем сорвать весь проект. Парадоксально, но подождать до конца года может оказаться быстрее, — продолжил Дэвид, опуская взгляд.

 — Проблема в том, — прозвучал тихий ответ, — что к тому времени может не остаться пациентов.

 На губах Дэвида появилась усталая, горькая улыбка. Хотел начать немедленно, но цифры, отчёты, фонды — всё упиралось в холодные стены денег.

 После короткой паузы в комнате послышался ровный стук пальцев по столешнице.

 — Если предположить, что средства найдены, когда можно стартовать? — спросили снова. — Самый ранний срок.

 Дэвид замер на секунду.

 — К концу сентября... если финансирование поступит. Но....

 В его взгляде промелькнуло молчаливое сомнение — возможно ли достать четыреста миллионов за пару месяцев?

 Сергей лишь кивнул с едва заметной улыбкой.

 — Стоит попробовать. Готовь документы, как будто всё уже решено.

 Разговор иссяк. Осталась только тень воспоминаний о Светлане. На циферблате часы показывали десять вечера — поздновато для бессмысленных разговоров.

 — Простите, но ещё остались дела, — сказал он, поднимаясь. — Позвольте откланяться.

* * *

 Когда Сергей Платонов вышел из бара, внутри повисла вязкая, усталая тишина. Только стеклянные бокалы звякнули где-то в углу.

 — Потрясён, да? — первой нарушила молчание Джесси, тихо, почти шёпотом, словно боялась разрушить хрупкое равновесие.

 Её слова повисли в воздухе, смешавшись с ароматом виски и гулом ночного ветра за дверью.

 — Совсем на взводе... таким его ещё никто не видел, — прошептала Джесси, глядя в опустевший бокал, где на стенках остались следы янтарного виски.

 Снаружи дождь лениво барабанил по навесу, и этот тихий стук странно совпадал с гулом тревоги, разлившимся по комнате. Вроде бы лицо Сергея Платонова оставалось каменным, но движения — порывистые, резкие, будто внутри бушевал шторм. Казалось, будто невидимая пружина тянет его изнутри, не давая ни секунды покоя.

 Он заговорил о третьей терапии, делая категоричные заявления, опираясь всего на один случай. Чистая нелепица с точки зрения науки, бездоказательный прыжок в неизвестность. И всё же это был Сергей — человек, который даже перед самыми опасными противниками сохранял холодную ясность.

 — Видел, как он сегодня говорил? — тихо произнёс Дэвид, опустив глаза. — Даже с "Белой Акулой" он был спокоен, а сейчас будто кто-то гонит его по пятам.

 — Он всегда был нетерпелив, — заметил кто-то из угла, где коптела свеча, — но сегодня в нём словно что-то оборвалось.

 С самого начала Платонов твердил, что за десять лет найдёт два лекарства. И хотя смертельный диагноз стоял у Дэвида, именно Сергей выглядел тем, кто борется с временем. Но теперь даже это железное спокойствие дало трещину.

 — Когда услышал о смерти Светланы Романовой, будто в камень превратился, — сказал кто-то хрипло. — Лицо застыло, глаза — как стекло.

 — Они ведь не были близки, правда? — осторожно спросила Рейчел. — Почему же тогда так потрясло? Может, дело в Мишель?

 — Ах! — Рейчел вдруг прижала ладонь к губам, будто её осенило. — Шон говорил как-то, что его мать умерла, когда ему было двенадцать. Мишель ведь примерно того же возраста....

 Наступила тишина. Только кондиционер тихо гудел, разрезая воздух. Все поняли без слов. Потеря, однажды выжженная в детстве, снова ожила, задела старую, не зажившую рану.

 — Его мать... она тоже болела болезнью Каслмана? — спросил кто-то, едва слышно.

 — Возможно, — ответил Дэвид после долгой паузы. — Помню, в больнице тогда всё было серьёзно.

 Он вспомнил тот день: белый свет палаты, запах спирта, гул приборов, и Сергей — бледный, словно выбеленный временем, с взглядом, в котором отражались боль и безысходность. Врачи сновали туда-сюда, а он стоял неподвижно, как будто тело помнило, что любое движение может разрушить хрупкое равновесие.

 Может, именно те воспоминания, запахи больничных коридоров, холод металла катетеров и ритм капельницы оставили в нём след, который никогда не исчез.

 Джесси задумчиво провела пальцем по ободку бокала.

 — Он похож на Дэвида, — сказала она наконец. — В том, как бросается в работу. Когда Дэвид был на грани, только исследования удерживали его на плаву. Может, Сергей сейчас тоже бежит — не к цели, а от боли.

 Тост, который должен был стать памятью о Светлане, превратился в сухой разговор о планах. Ушёл поспешно, словно боялся, что разговор потянет за собой то, чего касаться нельзя.

 Дэвид нахмурился.

 — Если он помогает фонду не ради науки, а чтобы заглушить свою боль... не слишком ли мы на нём паразитируем? — голос звучал тихо, но в нём чувствовалась тяжесть.