Дневник

А Мисти сказала ему — да, с этим он угадал.

Они с Энджелом приехали в Плизент-Бич, и парадную дверь открыла женщина. Она оглядела их, отклонив голову так, чтобы смотреть вдоль переносицы, выпятив подбородок и плотно сжав губы, сжав каждую мышцу в уголках рта, каждый жевательный мускул, в маленький кулачок, и произнесла:

— Питеру Уилмоту лень здесь показаться?

Эта маленькая мышца между ее нижней губой и подбородком, мышца mentalis, натянулась до такой степени, что подбородок пошел тысячами мелких впадинок, и она добавила:

— Мой муж с утра зудит без перерыва.

Мышца mentalis, складочная мышца, все мелкие мускулы лица, — вот первое, что проходят по курсу анатомии. После этого можно отличить фальшивую улыбку по тому, что мышца смеха и платизма оттягивают нижнюю губу, выворачивая ее, придавая ей прямоугольную форму и обнажая нижний ряд зубов.

Просто на заметку: знать, когда люди только изображают, будто ты им нравишься — невеликий навык.

В ее кухне, около дыры у пола, отслоились желтые обои. Желтый паркет покрыт газетами и белой гипсовой пылью. Возле двери — хозяйственный пакет, раздувшийся от выломанных гипсовых кусков простенка. Оборванные ленты желтых обоев завитками свисают из пакета. Желтые, утыканные крошечными подсолнухами.

Женщина стала у дыры, сложив на груди руки. Кивнула на дыру и сказала:

— Вон там.

Монтажники, рассказала ей Мисти, привязывают ветку к самой высокой точке нового небоскреба или моста, чтобы отпраздновать тот факт, что никто не разбился в процессе сооружения. Или чтобы принести новой постройке процветание. Это называется "венчать деревом". Изящная старинная традиция.

Эти подрядчики-строители битком набиты иррациональными предрассудками.

Мисти попросила хозяйку не волноваться.

Складочная мышца той стягивает брови над переносицей. Levator labii superioris подтягивает верхнюю губу в презрительную гримасу и раздувает ноздри. Depressor labii inferioris ее оттягивает нижнюю губу, обнажая нижний ряд зубов, и она произносит:

— Волноваться должны вы.

За дырой — темная комнатушка, с трех сторон обрамленная встроенными скамейками, вроде "галеры" в кафе, только без столика. То, что хозяйка зовет "обеденной нишей". Обивка желтого винила, а по стенам над лавками — желтые обои. А поверх всего этого наляпано черной краски, и Энджел проводит ее рукой по стене, где говорится:

"...спасти наш мир, перебив эту армию захватчиков..."

Питерова черная краска-аэрозоль, обрывки предложений и росчерки. Каракули. Краска кружит по живописи в рамках, по шелковым подушечкам, по желтому винилу обивки скамеек. Слова разбегаются по комнате во все стороны, по паркету пола, по потолку. На полу — пустые баллончики с черными отпечатками ладоней Питера, которые все еще сжимают каждый баллон.

Энджел командует:

— Дайте руку, — и скрепляет пальцы Мисти в кулак, оставив торчать только указательный. Приставляет кончик ее пальца к черной надписи на стене и заставляет очерчивать каждое слово.

Его рука крепко сжимает ее руку, направляя палец. Темный потек пота у ворота и в подмышках его белой футболки. Запах вина в его дыхании, оседающем на боку шеи Мисти. Как его глаза не сводят с нее взгляда, пока она безотрывно разглядывает выведенные черным слова. Вот как воспринимается эта комната.

Энджел прижимает ее палец к стене, направляя касание вдоль написанных там слов, и спрашивает:

— Ощущаете, что чувствовал ваш муж?

Если верить графологии, когда берешь указательный палец и обводишь им чей-то почерк, или просто берешь деревянную палочку или ложку и пишешь поверх написанных слов, то можно в точности ощутить, что чувствовал писавший, когда выполнял надпись. Нужно разбирать нажим и скорость письма, надавливая так же, как давил писавший. Писать так же быстро, как должен был писать он. Энджел говорит, все это аналогично театральной методике. Как он выражается — метод физических действий Константина Станиславского.

Анализ почерка и театральная методика, как рассказывает Энджел, обрели популярность в одни и те же времена. Станиславский изучал работы Павлова и его слюнявой собаки, и работы нейрофизиолога И. М. Сеченова. Еще до этого Эдгар Алан По изучал графологию. Все пытались увязать физическое и эмоциональное. Тело и разум. Мир и воображение. Наш мир и мир иной.

Двигая палец Мисти по стене, он заставляет ее обводить слова:

"...наплыв вас с вашим бездонным голодом и шумными запросами..."

Энджел говорит шепотом:

— Если эмоция способна вызвать физическое действие, то человек, дублирующий физическое действие, способен воссоздать эмоцию.

Станиславский, Сеченов, По — все искали какой-нибудь научный метод, чтобы производить чудеса по востребованию, говорит Энджел. Неограниченную возможность повторять случайное. Конвейер для разработки и производства спонтанностей.

Столкновение мистики и Индустриальной революции.

Тряпкой, которой начистили ботинки — вот как пахнет вся комната. Как внутренность широкого ремня. Перчатка вратаря. Собачий ошейник. Легкий уксусный душок пропотевшего ремешка часов.

Звук дыхания Энджела, — ее щека сыреет от его шепота. Его рука сдавливает ее капканом, сжимая ей кисть. Пальцы вонзаются Мисти в кожу. А Энджел говорит:

— Ощутите. Ощутите и расскажите мне, что чувствовал ваш муж.

Слова — "... ваша кровь — наше золото..."

Как чтение может напоминать пощечину.

По ту сторону дыры что-то произносит хозяйка. Стучит по стене и повторяет громче:

— Займитесь тем, чем вы там должны заниматься.

Энджел шепчет:

— Вслух.

Слова гласят — "...вы чума, вы тащите за собой свои неудачи и отбросы..."

Двигая пальцы твоей жены вдоль каждой буквы, Энджел шепчет:

— Вслух.

А Мисти возражает:

— Нет, — говорит она. — Это просто бред сумасшедшего.

Водя ее пальцами, крепко заключенными в свои, Энджел подталкивает ее плечом дальше и дальше, говоря:

— Это просто слова. Их можно произнести вслух.

А Мисти возражает:

— Они злые. В них нет смысла.

Слова — "...убить всех вас будто принести в жертву, каждое четвертое поколение..."

Кожа Энджела горячо и упруго обтягивает ей пальцы, он шепчет:

— Тогда зачем вы приехали их увидеть?

Слова — "...по жирным ногам моей жены ползут варикозные вены..."

По жирным ногам твоей жены.

Энджел шепчет:

— Зачем было ехать?

Потому что ее дорогой милый глупый муж не оставил предсмертной записки.

Потому что она никогда не знала его с этой стороны.

Потому что она хочет понять, кем он был. Потому что она хочет разобраться, что случилось.

Мисти говорит Энджелу:

— Не знаю.

Строители-подрядчики старой закалки, говорит она ему, никогда не берутся за постройку нового дома в понедельник. Только в субботу. Когда положен фундамент, его засевают горстью ржаных семян. Если по прошествии трех дней семена не прорастут, — тогда строят дом. Хоронят под полом или замуровывают в стену старую Библию. Всегда оставляют одну стену неокрашенной до въезда хозяев. Тогда дьявол не будет знать, что дом достроен, вплоть до заселения.

Энджел извлекает из бокового кармана сумки с фотоаппаратом что-то плоское и серебряное, размером с книгу в мягкой обложке. Оно квадратное и блестит, это фляжка, так изогнутая, что отражение человека на вогнутой стороне получается худым и высоким. А отражение на выпуклой стороне — коренастым и толстым. Он вручает ее Мисти, и металлический предмет тяжелый и гладкий, на одном конце — круглая крышечка. Что-то плещется внутри, меняя центр тяжести. Сумка для фотоаппарата — шершавая серая ткань, изрезанная змейками.

На высоком худом боку фляжки гравировка — "Энджелу — Te Amo".

Мисти спрашивает:

— Ну? А вы здесь зачем?

Когда она берет фляжку, их пальцы соприкасаются. Это физический контакт. Это флирт.

Просто на заметку: погода сегодня местами подозрительна, возможна измена.

А Энджел сообщает:

— Это джин.

Крышечка отвинчивается и виснет на маленькой ручке, которой она прикреплена к фляжке. Изнутри пахнет хорошим отдыхом, а Энджел говорит:

— Пейте, — и его пальцы обшаривают ее высокое худое отражение на полировке с ног до головы. Сквозь дыру в стене видны ноги хозяйки в замшевых мокасинах. Энджел ставит сумку для фотоаппарата так, чтобы та загородила дыру.

Где-то на заднем плане, слышно, шипит и бьется волна океана. Шипит и бьется.

Графология рассказывает, что три аспекта любой личности отражаются в нашем почерке. Все, что выпадает под низ слова, хвостик прописной "д", например, — дает представление о твоих инстинктах. О том, что Фрейд именовал "самость". О твоей самой животной стороне. Если оно тянется вправо, значит, ты склоняешься к будущему и к окружающему миру. Если хвостик отклонен влево, значит, ты застрял в прошлом и смотришь в себя.

Твои записи, прогулка по улице, — вся твоя жизнь отражается в физических действиях. В том, как ты держишь плечи, говорит Энджел. Все это — творчество. Что бы ты ни делал собственными руками — ты всегда разбалтываешь историю своей жизни.

Внутри фляжки джин, того доброго качества, который приятно ощутить прохладной тонкой струйкой, стекающей по глотке.

Энджел рассказывает — вид вытянутых букв, всех, которые поднимаются над обычными прописными "е" или "х", — эти вытянутые буквы дают представление о твоей высшей духовной сущности. О твоем "сверх-я". Как ты пишешь "б" или "в", или как ставишь точки над "ё", — демонстрирует то, чем ты стремишься стать.

Все, что посередине, большая часть прописных букв, характеризует твое "я". Будь они сбитые в кучу и щетинистые, или же растянутые и округлые — это дает представление о тебе нормальном, повседневном.

Мисти вручает фляжку Энджелу, тот делает глоток.

И спрашивает:

— Ничего не ощущаете?

Строчки Питера гласят — "...именно вашей кровью мы сохраним мир для следующих поколений..."

Твои строчки. Твое творчество.

Пальцы Энджела отпускают ее. Уходят в темноту, и слышно, как расстегиваются змейки на сумке с фотоаппаратом. Его запах коричневой кожи отступает, а потом — щелчок и вспышка, щелчок и вспышка, когда он делает снимки.

Пальцы Мисти обводят надписи на стенах, гласящие — "...я сыграл свою роль. Я нашел ее..."

Гласящие — "...убивать всех — не моя работа. Исполнитель приговора — она..."

Чтобы боль выглядела подлинной, рассказывает Мисти, скульптор Бернини высекал набросок своего лица, прижигая себе ногу свечой. Когда Жерико писал "Плот "Медузы", он ходил в больницу, чтобы делать зарисовки лиц умирающих. Он приносил в студию их отрезанные головы и руки, чтобы изучить, как кожа меняет цвет при гниении.

Слышен удар в стену. Еще удар; простенок и краска вздрагивают под пальцами. Хозяйка по ту сторону снова пинает стену расшитыми лодочками, и цветы с птичками в рамках постукивают по желтым обоям. По разводам черной аэрозольной краски. Она кричит:

— Передайте Питеру Уилмоту, что за это дерьмо он сядет.

На заднем плане шипят и бьются волны океана.

Продолжая обводить пальцами твои строчки, пытаясь ощутить то, что чувствовал ты, Мисти спрашивает:

— Вы слышали когда-нибудь о местной художнице по имени Мора Кинкэйд?

Энджел отзывается по ту сторону фотоаппарата:

— Немного, — и щелкает затвором. Говорит:

— Это не Кинкэйд связывали с синдромом Стендаля?

А Мисти отпивает еще один обжигающий глоток со слезами на глазах. Спрашивает:

— Она что, умерла от него?

А Энджел, не переставая делать снимки, смотрит на нее в видоискатель и командует:

— Смотрите сюда, — говорит. — Что вы там рассказывали про профессию художника? Про анатомию? Улыбнитесь так, как должна выглядеть настоящая улыбка.

4 июля

ПРОСТО ЧТОБ ТЫ ЗНАЛ — как это мило. Сегодня День независимости, и в гостинице битком. Пляж переполнен. В вестибюле тесно от летних людей, все они толкутся туда-сюда, ждут, когда на континенте запустят фейерверк.

У твоей дочери, Тэбби, оба глаза залеплены пластырем. Она вслепую нащупывает и прошлепывает путь сквозь вестибюль. Шепчет от камина до конторки:

— ...восемь, девять, десять... — считая шаги от одного ориентира до другого.

Летние чужаки чуть подскакивают, пугаясь ее ручонок, хватающих на ощупь. Они улыбаются ей, стиснув губы, и отступают в сторону. Эта девчонка в выцветшем летнем платье в розово-желтую клетку, с волосами, стянутыми желтой лентой на затылке, — типичное дитя острова Уэйтензи. С розовой помадой и лаком для ногтей. Играющая в какую-то милую старомодную игру.

Она натыкается ладонями на стену, ощупывает картину, проводит пальцами по книжному шкафу.

Снаружи вестибюльных окон — вспышка и хлопок. Фейерверк выстреливает с континента, вздымаясь дугой и направляясь к гостинице. Будто гостиница под обстрелом.

Большие кольца желтого и оранжевого пламени. Красные огненные шары. Хлопок всегда доносится позже, как гром после молнии. А Мисти подходит к своей малышке и сообщает ей:

— Солнышко, началось, — говорит. — Открывай глаза и давай смотреть.

Не отклеивая пластырь с глаз, Тэбби отвечает:

— Мне нужно изучить комнату, пока все здесь.

Ощупывая дорогу от незнакомца к незнакомцу, — все они застыли и смотрят в небо, — Тэбби считает шаги к двери в вестибюле и к парадному крыльцу за ней.

5 июля

К ВАШЕМУ ПЕРВОМУ НАСТОЯЩЕМУ СВИДАНИЮ, вашему с Мисти, ты натянул для нее холст.

Питер Уилмот и Мисти Клейнмэн присели на свидании в густых травяных зарослях пустыря. Летние пчелы и мухи кружат вокруг них. Рассевшихся на клетчатом одеяле, которое Мисти принесла из дому. Мисти выпрямила ножки коробки с красками из светлого дерева под пожелтевшим лаком, с медными уголками и шарнирами, потускневшими почти до черноты, чтобы из нее вышел мольберт.

Если ты и так помнишь все эти вещи, пропускай.

Если помнишь, травы были так высоки, что тебе пришлось утоптать их, смастерив гнездышко под солнцем.

Был весенний семестр, и у каждого на кампусе будто возникла все та же идея. Сплести проигрыватель для компактов или компьютерный терминал из одних только травинок и палочек, здесь произрастающих. Из корешков. Стручков. В воздухе стоял густой запах резинового клея.

Никто не натягивал холстов, никто не рисовал пейзажей. В них не было изюминки. Но Питер уселся под солнцем на том одеяле. Расстегнул куртку и задрал подол своего мешковатого свитера. А внутри, загораживая его живот и кожу груди, оказался чистый холст, прибитый к растяжке.

Вместо крема от загара ты втер карандашный графит под глазами и вдоль переносицы. Большим черным крестом посреди лица.

Если ты сейчас это читаешь, значит, ты пробыл в коме Бог знает сколько. И этот дневник уж точно тебе не наскучит.