Удушье

Сгребая ложкой жратву в грызло, Дэнни замечает:

— Ты все это творишь по полной инфантильности.

Тянусь и снова его пинаю.

Я творю все это, чтобы вернуть в жизни людей дух приключения.

Я творю все это, чтобы создавать героев. Дать людям испытание сил.

Яблоко от яблони.

Я творю все это, чтобы делать деньги.

Кто-то спасет тебе жизнь — и после будет любить тебя вечно. Есть такой старый китайский обычай, что если кто-то спасает тебе жизнь — то он в ответе за тебя навеки. Ты будто становишься его ребенком. Весь остаток жизни эти люди будут писать мне. Каждый год слать мне юбилейные поздравления. Именинные открытки. Даже тоскливо от мысли, что у стольких людей возникает одна и та же идея. Они звонят по телефону. Узнать, все ли у тебя в порядке. Глянуть, не нужно ли тебя подбодрить. Или подогнать деньжат.

Но я же не трачу деньги на девочек по вызову. Содержать маму в Центре по уходу Сент-Энтони стоит под три штуки ежемесячно. Эти добрые самаритяне помогают выжить мне. А я ей. Все просто.

Притворяясь слабым, ты обретаешь власть. И, напротив, ты даешь людям почувствовать себя очень сильными. Ты спасаешь людей, давая им спасти тебя.

Все, что придется делать — быть хилым и признательным. Так оставайся в роли опущенного.

Человеку в самом деле нужен кто-то, выше кого он может себя ощутить. Так оставайся в роли униженного.

Человеку нужен кто-то, кому можно послать чек в Рождество. Так оставайся в роли нищего.

"Милосердие" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Ты — свидетельство их смелости. Ты свидетельство их героического поступка. Их наглядный успех. Я творю все это, потому что каждому хочется спасти человеческую жизнь на глазах у сотни других людей.

Острым кончиком ножа Дэнни делает на скатерти наброски: зарисовывает архитектуру помещения, карнизы и отделку, ломаные линии фронтонов над каждым проходом, — все это, продолжая жевать. Подносит ко рту край тарелки и продолжает ложкой грести жратву вовнутрь.

Чтобы провести трахеотомию, нащупываешь впадинку немного ниже адамова яблока, но чуть выше перстневидного хряща. Делаешь столовым ножом полудюймовый горизонтальный разрез, потом сжимаешь края и вводишь внутрь палец, чтобы открыть его. Вставляешь "трахейную" трубку: лучше всего — питьевую соломинку или половинку авторучки.

Пускай мне не стать великим доктором, который спасает сотни пациентов — зато так я становлюсь великим пациентом, который создает сотни потенциальных докторов.

Вон, быстро приближается мужчина в смокинге, огибая подворачивающихся зевак, бежит со столовым ножом и шариковой ручкой.

Подавившись, ты становишься легендой о них самих, которую эти люди будут лелеять и пересказывать до самой смерти. Они будут считать, что дали тебе жизнь. Ты можешь оказаться единственным достойным поступком, единственным воспоминанием на смертном одре, которое оправдывает все их существование.

Так будь активной жертвой, будь великим неудачником.

Человек готов через обруч прыгать, ему только дай почувствовать себя богом.

Это мученичество Святого Меня.

Дэнни счищает все с моей тарелки на свою и продолжает вилкой пихать жратву в грызло.

Прибежал стюард ресторана. Эта в коротком черном платьице предстала передо мной. Мужчина в массивных золотых часах.

В следующий миг чьи-то руки вынырнут сзади и замкнутся вокруг меня. Кто-то незнакомый крепко заключит меня в объятия, замком из двух рук упершись мне под грудную клетку, и выдохнет в мое ухо:

— Все нормально.

Выдохнет в твое ухо:

— С тобой все будет хорошо.

Пара рук обхватит тебя, может даже оторвет от земли, и незнакомец зашепчет:

— Дыши! Дыши, черт возьми!

Кто-то хлопнет тебя по спине, как врач хлопает новорожденного, и ты выпустишь в воздух полный рот жеваного бифштекса. В следующую секунду вы оба рухнете на пол. Будешь хлюпать носом, а кто-то в это время — рассказывать тебе, что все хорошо. Ты жив. Тебя спасли. Ты почти умер. Они прижимают твою голову к груди и укачивают тебя со словами:

— Отойдите, все. Освободите тут место. Представление кончилось.

И ты уже их ребенок. Ты принадлежишь им.

Они прикладывают к твоим губам стакан воды и говорят:

— Успокойся уже. Тише. Все кончено.

Тише так тише.

Пройдут годы, а этот человек будет все звонить и писать. Ты будешь получать открытки и, возможно, чеки.

Кем бы он ни был, этот человек будет любить тебя.

Кем бы ни был человек, он будет очень гордиться. Даже если о твоих настоящих предках такого не скажешь. Этот человек будет гордиться тобой, потому что ты дал ему очень большую гордость за самого себя.

Отхлебываешь воды и кашляешь, чтобы герой мог салфеткой вытереть тебе подбородок.

Делай что угодно, чтобы скрепить эти узы. Это усыновление. Не забудь подкинуть побольше деталей. Вымажь их шмотки соплями, чтобы они могли посмеяться и простить тебя. Хватайся и цепляйся руками. Поплачь как следует, чтобы они могли протереть тебе глаза.

Плакать нормально, пока удается делать это притворно.

Главное — не надо ни в чем отказывать. Все это станет чьей-то лучшей жизненной историей.

Самое важное: если тебе не хочется заполучить мерзкий трахейный шрам — лучше начни дышать до того, как кто-то доберется до тебя со столовым ножом, с перочинным ножиком, с разрезным для бумаги.

Еще одна мелочь, о которой нужно помнить: когда выхаркнешь полный рот жеваной мрази, затычку из мертвечины и слюней, нужно целиться строго в Дэнни. Ему жопу прикрывают папочки-мамочки, дедушки-бабушки и тетушки-дядюшки-братики, которые вытащат его из любого западла. Поэтому Дэнни меня никогда не понять.

Остальные люди, все остальные в ресторане, иногда толпятся вокруг и аплодируют. Люди от облегчения начинают реветь. Люди выплескиваются из дверей кухни. Через пару минут все будут пересказывать друг другу эту историю. Все будут заказывать выпивку для героя. Глаза у каждого будут блестеть от слез.

Все они подойдут пожать герою руку.

Они подойдут похлопать героя по спине.

Это куда в большей мере их день рождения, чем твой, но пройдут годы, а человек будет присылать тебе именинные открытки в каждое нынешнее число этого месяца. Он станет новым членом твоей собственной очень-очень большой семьи.

А Дэнни молча помотает головой и попросит меню десертов.

Вот зачем я творю все это. Лезу во все эти неприятности. Чтобы продемонстрировать людям хоть одного незнакомца-храбреца. Чтобы спасти хоть одного человека от скуки. Это не просто ради денег. Это не просто ради обожания.

Но ни то ни другое не повредит.

Это очень легко. Это выглядит не особо красиво, — по крайней мере на поверхности, — но ты все равно в выигрыше. Главное, позволь себе казаться сломленным и униженным. Главное, всю свою жизнь продолжай повторять людям: "Простите. Простите. Простите. Простите. Простите..."

Глава 8

Ева следует за мной по коридору с набитыми жареной индейкой карманами. Ее туфли забиты жеваным бифштексом по-солсберски. Ее лицо — напудренный скомканный бархатный клубок кожи, — десятки морщин, которые все сбегают в рот; и она катится за мной со словами:

— Ты. Не смей от меня убегать.

Ее руки сотканы из узловатых вен, ими она крутит колеса. Сгорбленная, в коляске, беременная здоровенной раздутой селезенкой, она следует за мной со словами:

— Ты сделал мне больно.

Говорит:

— Не смей отрицать это.

Одетая в слюнявчик цвета еды, она продолжает:

— Ты сделал мне больно, и я расскажу мамочке.

Здесь, где содержат мою маму, ей приходится носить браслет. Это не браслет с украшениями, — это такая толстая пластиковая полоска, заваренная вокруг запястья, чтобы ее никогда нельзя было снять. Ее не разрежешь. Не расплавишь пополам сигаретой. Люди уже перепробовали все эти способы, чтобы высвободиться.

Если на тебе браслет, то каждый раз, когда проходишь по коридору — ты слышишь, как защелкиваются замки. Какая-то магнитная лента, или что-то такое, запечатанное в пластик, посылает сигнал. Останавливает двери лифта, чтобы те не открывались и не пускали тебя внутрь. Закрывает почти каждую дверь, стоит подойти к ней ближе, чем на четыре фута. Нельзя покинуть этаж, за которым ты закреплен. Нельзя выйти на улицу. Можно сходить в сад, в зал или в часовню, но больше — никуда на свете.

Если же вы как-то проскочите через двери выхода — браслет, ясное дело, включит тревогу.

Такие дела в Сент-Энтони. Тряпье, шторы, кровати, — почти все огнеупорное. И все грязеотталкивающее. Можно натворить что угодно где угодно, тут запросто все уберут. Такое заведение называется центр по уходу. Не очень-то приятно рассказывать вам об этом обо всем. Портить сюрприз, в смысле. Вы все это увидите сами очень даже скоро. Если сильно заживетесь на свете.

Или возьмете да свихнетесь вне очереди.

Моя мама, Ева, даже вы лично — в итоге каждый получает по браслету.

Здесь вовсе не так называемый "гадюшник". При входе вас не встречает запах мочи. Не за три же штуки ежемесячно. В прошлом веке здесь был женский монастырь, и монашки насадили прекрасный сад из старых роз: прекрасный, обнесенный стенами, и полностью защищенный от побега.

Видеокамеры безопасности наблюдают за тобой с каждого ракурса.

В тот миг, когда входишь в парадную дверь, начинается пугающая медленная миграция местных обитателей, смыкающих вокруг тебя кольцо. Каждая коляска, все люди с костылями и палочками, — только завидев посетителя, все ползет навстречу.

Высокая миссис Новак с пристальным взглядом — "раздевалка".

Женщина в соседней с маминой комнате — "хомячиха".

Эти самые раздевалки стаскивают с себя одежду в любой подходящий момент. Таких ребят медсестры одевают в то, что смотрится как комбинация из штанов и рубашки, но на самом деле является комбинезоном. Рубашка вшита в пояс штанов. Пуговицы на рубашке и ширинка — фуфельные. Единственный путь наружу или внутрь — длиннющая змейка на спине. Старики здесь — с ограниченным полем движений, поэтому раздевалка, даже та, которую называют "агрессивная раздевалка", заключена трижды. В свои шмотки, в свой браслет и в свой центр по уходу.

"Хомячиха" — это та, кто жует еду, а потом забывает, что делать дальше. Они забывают как глотать. Вместо этого сплевывают каждую прожеванную порцию в карман одежды. Или в сумочку. Выглядит это совсем не так мило, как звучит.

Миссис Новак — мамина соседка по комнате. А хомячиха — Ева.

В Сент-Энтони первый этаж отведен под людей, которые забывают имена, носятся голыми и набивают карманы жеваной жратвой, но, с другой стороны, они очень даже без серьезных расстройств. Также здесь немного молодых с паленым наркотой и затуманенным общими травмами головы мозгом. Все они могут ходить и говорить, даже если это просто каша из слов, постоянный словесный поток, с виду без всякой закономерности.

— Фига народа дороге маленькая закатом пела веревку пурпура вуалью нету, — вот так они говорят.

Второй этаж для лежачих пациентов. На третий этаж люди отправляются умирать.

Мама пока на первом этаже, но никто не остается там навечно.

Ева попала сюда так: бывает, люди приводят состарившихся родителей в людное место и спокойно бросают их там без документов. Таких вот Ирм или Дороти, которые сами понятия не имеют, кто они есть. Люди считают, что муниципалитет, или правительство штата, или кто бы там ни был, их подберет. Вроде того, как правительство убирает мусор.

Такое же происходит, когда вы оставляете старую машину в придорожной канаве, сняв номера и заводское клеймо, чтобы городским властям пришлось ее куда-нибудь отбуксировать.

Кроме шуток, это называется "сдать бабулю на свалку", и администрации Сент-Энтони приходится держать определенное количество сданных на свалку бабуль, паленых на экстази детишек с улицы и суицидальных бомжих. Только здесь их не называют бомжихами, а уличных девочек не зовут синявками. Я так думаю — кто-то притормозил на машине, потом взял да выставил Еву за дверцу, и никогда не проронил ни слезинки. Вроде того, как люди обходятся с домашними питомцами, которых не могут содержать.

Ева все еще тащится за мной хвостиком; я добираюсь в комнату мамы, а ее там нет. Вместо мамули в пустой кровати большая мокрая утка в пропитанном мочой матрасе. Сейчас время душа, как мне кажется. Медсестра везет вас по коридору в большую выложенную плиткой комнату, где вашу персону можно вымыть из шланга.

Здесь, в Сент-Энтони, каждый вечер по пятницам крутят фильм "Игра в пижамах", и каждую пятницу одни и те же пациенты приходят посмотреть его впервые в жизни.

Тут есть бинго, кружки, живой уголок.

Тут есть доктор Пэйж Маршалл. Где бы она там ни пропадала.

Тут есть огнеупорные фартуки, укрывающие от шеи до лодыжек, чтобы нельзя было поджечь себя в процессе курения. Тут есть плакаты Нормана Рокуэлла. Дважды в неделю приходит парикмахер и делает вам прическу. Это за дополнительную плату. Недержание тоже за дополнительную плату. Химчистка за дополнительную плату. Мониторинг анализов мочи за дополнительную плату. Трубки для желудка.

Тут есть ежедневные уроки по теме, как шнуровать ботинок, как застегивать застежку, защелкивать защелку. Завязывать завязку. Кто-то продемонстрирует "липучку". Кто-то научит пользоваться "молнией". Каждое утро вам сообщают, как вас зовут. Друзей, которые знают друг друга шестьдесят лет, знакомят заново. Каждое утро.

Здесь врачи, адвокаты, магнаты индустрии, которые изо дня в день уже не в состоянии справиться с "молнией". Речь не столько про обучение, сколько про технику безопасности. С тем же успехом можно пытаться покрасить горящий дом.

Здесь, в Сент-Энтони, вторник значит бифштекс по-солсберски. Среда значит курица с грибами. Четверг — это спагетти. Пятница — печеная рыба. Суббота — мясо в кукурузной муке. Воскресенье — жареная индейка.

Тут есть головоломки-"паззлы" из тысячи кусочков, чтобы вы могли заниматься ими, пока истекает срок вашей жизни. Здесь повсюду нет ни одного матраса, на котором не успело бы умереть под дюжину людей.

Ева вкатила кресло в дверной проем маминой комнаты и сидит там, на вид бледная и усохшая, словно мумия, которую кто-то взял да распеленал, а потом причесал ей редкие спутанные волосы. Ее скомканная синеватая голова беспрерывно кружит, медленно выписывая небольшие плотные боксерские вензеля.

— Не подходи ко мне, — произносит Ева каждый раз, стоит мне на нее глянуть. — Доктор Маршалл тебе не даст меня обижать, — говорит.

Молча сижу на краю маминой постели и жду, пока вернется медсестра.

У мамы часы такого типа, где каждый час обозначается криком определенной птицы. В записи. Час дня — американский дрозд. Шесть часов — северная иволга.

Полдень — домашний зяблик.