Хозяин "Логова"

— Как под землю провалилась, — прошептала я оглядываясь.

— Скорее под лед, — ответила Зои, и они с Тимкой быстро удалились в детскую.

Понимание сказанного пришло вместе с ужасом. Хранитель рода подобного вояке не простит, не дай Иллирия, еще и отомстит по-своему.

— Тороп?! То-о-о-ороп... пусти ее!

— Рано! — ответили мне и продолжили удерживать тарийку под водой с толстой коркой льда.

— Пусти! С ума сошел, она же сейчас захлебнется.

— Не успеет, я считаю.

Я почти добежала до нашего вояки, когда он освободил свекрессу всего на миг. Дал ей поднять голову и, не позволив сделать бесценный первый вдох, поцеловал. И опять опустил под воду.

— Тороп! — Я вцепилась в него, надеясь оторвать от бледной пленницы, уже не рвущейся из рук 'палача'.

— Не верещи. Если наша многоуважаемая тарийская мадам не желает остаться под крышей 'Логова' по-хорошему, останется по-плохому.

— Убьешь?

— Устрою воспаление легких. Полежит две недели, глядишь угомонится. — С этими словами он сильнее наклонился к желобу, подхватил Гаммиру на руки и вынул ее из воды. — Эх, чего не сделаешь, чтобы уложить женщину в постель. Да, моя хорошая? — обратился он к ней и полущил дрожащей рукой по щеке.

Пощечина была слабой, скользящей, но ее хватило, чтобы вояка хищно улыбнулся.

— Милая, конечно, постель будет моей! Как говорится, исполним все ваши желания.

Перехватив испуганный взгляд медам, я рискнула вступиться за строптивую, но услышала только:

— В сторону, Тора, я сам разберусь.

И он разобрался. Не прошло и получаса свекресса переехала из своей спальни к Торопу. На все мои укоризненные взгляды и попытки разузнать, что происходит, он отвечал односложно 'позже'. И я ждала вплоть до наступления вечера, когда Гаммира забилась в лихорадке, покрылась красными пятнами и захрипела. И я бы не узнала о ее плачевном состоянии, если бы не Зои. Малышка ворвалась в кухню маленьким смерчем, подлетела ко мне и, схватив за руку, потребовала, чтобы я вмешалась в лечение медам.

— Тора! Тори-и-ика! Кажется, он ее там душит! А еще головой об стенку бьет...

— Что?

— Нет, я конечно, не против. У каждого мужика к возлюбленной свой подход и этот еще не самый худший. — Невесть в чем обвинила она нашего вояку и с тревогой заглянула в мои глаза. — Но, если она умрет, дядя ее на том свете не оставит. Вернет и получит новый срок от Адо.

— Ты уверена?

— В чем? — Она нахмурила лобик. — В том, что срок получит — да.

— А в том, что Тороп Гаммиру бьет? — уточнила я.

— Не очень. Но там такие звуки!

Я несмело улыбнулась. Надо же маленькая демоница нынче не рвется в закрытые комнаты, а ориентируется исключительно по звукам.

— Так ты сходишь? Проведаешь ее?

— Схожу.

— Хорошо, — улыбнулась Зои и тише добавила: — А я за тобой следом.

Я не стала откладывать с визитом. Поднялась наверх, постучалась, дождавшись разрешения, открыла дверь. Картина представшая взору одновременно и порадовала, и напугала.

Отец не бил свекрессу об стенку головой, она билась сама, а еще хрипела и сыпала проклятьями на древнем тарийском. Увидев ее в состоянии припадка, я остолбенела и вздрогнула от мрачного приказа.

— Тора, входи. Зои, вон отсюда.

— Но как?! — возмутилась невидимая малышка откуда-то с потолка. — Как ты узнал, я же все недочеты исправила!

— Ты забыла про тень, — нравоучительно ответил вояка. — А теперь вышла и закрыла дверь.

Дверь не просто закрылась, она захлопнулась, в коридоре послышалось сердитое сопение, а затем и торопливые шажки. И лишь когда на лестнице скрипнула предпоследняя ступенька, Тороп попросил:

— Тора, не пугайся. Сейчас Гаммира утихнет и может быть заснет. Если повезет, до утра, а нет, так у нас с тобой будет час или два до следующего ее полета в закрытое прошлое. — И не дав мне удивиться, пояснил: — У нее блок на воспоминаниях.

— Такой же, как у меня? — я шагнула ближе, опустилась на кровать.

— Хуже. — Он поморщился и потер грудь, словно бы ощущал боль от старой раны. — У тебя завеса. Ты помнишь все, но острота воспоминаний приглушена. А вот у Гамми кто-то вырвал несколько месяцев жизни.

Гамми? Меня не столько сокращение имени удивило, сколько интонация, с которой Тороп его произнес. Мягко с едва заметной ноткой опеки, что прослеживалась не только в голосе, но и в каждом прикосновении к свекрессе.

— Время болезни? — озвучила я первую пришедшую мысль. — Эванжелина говорила, что после расставания с Оргесом IV Гаммира едва не погибла от лихорадки.

— Не думаю. Скорее всего, блок поставили до так называемой болезни, а лихорадка это уже реакция разума на запрет вспоминать.

— Но я предполагала, что он хотел ее убить.

— Не исключено. — Тороп убрал с лица тарийки налипшие пряди, промокнул влажный лоб полотенцем, с тревогой вглядываясь в заострившиеся черты лица. — Блок может быть и ключом к сознанию и толчком к самоубийству. Я подумал об этом, еще во время ее отравления грибами, а теперь просто уверен.

— Из-за ее побегов?

— Нет. Сбегать она начала, когда уверилась, что мы с нее глаз не спустим. А до этого она несколько раз пыталась себя умертвить. Правда, не так виртуозно, как ты в свое время... — многозначительно хмыкнул наш вояка, — однако настойчивости ей не занимать. Уж если травиться, то всем, начиная от уксуса и заканчивая мылом. Выброситься из окна и удавиться тоже пыталась, на ее счастье здесь есть Зои и Бузя.

— Травится и весится? Никакой фантазии. Нет чтоб, подавиться клоком собственных волос. Всегда при себе, надергать можно в любое время и не только с головы, — посетовала я и получила увесистый шлепок пониже спины. Тороп-негодяй через всю кровать дотянулся, чтобы 'высказать' свое мнение. Замахнулся повторно, но я уже отсела и удостоилась лишь тяжелого взгляда.

— Чтобы больше я этого не слышал!

— А что такого? — наигранно изумилась. — Пусть она и медам от рождения, но вряд ли блюдет безволосую чистоту. Ну-ка скажи, у нее ноги мохнатые или нет.

— Торика ЭлЛорвил ты меня поняла, — произнес бывший вояка, одной лишь интонацией предупреждая — не шути.

— Хорошо. Я поняла. Но хочу напомнить, что я еще и Дори. А это значит...

— Что шлепать ее могу только я, — раздалось от двери.

Вздрогнув от одного лишь звука голоса, я обернулась. Инваго бесшумно прошел к кровати и навис надо мной и медленно уплывающей в беспамятство свекрессой.

— Как она?

Вопрос без уточнений, однако, Тороп понял тарийца без лишних слов.

— До утра продержится. А там, может быть, вам удастся поговорить... еще раз.

Так он знал о состоянии крестной и ничего не сделал?

— Хорошо. — Дори погладил медам по руке и перевел пытливый взгляд на меня.

— Что? — Тысяча вопросов о том, почему Хран и Инваго не сидят у ложа Гаммиры, почему не спасают ее от блока, предпочитая бегать по просторам Ариваски за подземным зверьем и молчать о странной связи между демоном Горным и уродом Уросом померкли при воспоминании несуразной фразы 'Буду как штык'. — Что ты смотришь? — воинственные нотки хорошо скрывали панику, но не дрожь. И я поморщилась от звучания собственного голоса.

— Покормишь?

— Кого? — Если с этим м-мужем прибыл новый обоз и двадцать с лишним нелюдей, я удавлю его здесь и сейчас.

— Меня... — ответил он и повторил со странной интонацией: — покормишь?

— С ложечки? — Несмотря на браваду, голос все еще дрожал.

— Можно и так. — Он взял меня за руку. — Доброй ночи, Тороп, хороших снов, крестная.

— И вам, — раздалось в ответ, когда дверь за нами закрылась.

— Гаммира? Это была Гаммира! — я остановилась, не давая себя увести. — Ты хотел с ней поговорить.

— Утром.

— А может... — Мне совсем не хотелось оставаться с ним тет-а-тет.

— Утром, Тора. — Инваго сжал мою ладонь и коварно улыбнулся: — Ну, или сразу после того, как ты меня помоешь.

Зря пугал, он и мылся, и ел сам. Правда, в спешке, словно и думать не мог ни о чем, кроме постели. И бросал он на нее столь вожделенные взгляды, что я невольно отступила к стене. Аккуратно переместилась к двери и уже почти коснулась ручки, как надо мной раздалось приказное 'Тора... Спать!'.

Вопреки разом накатившей сонливости и усугубившей ее вялости я заторможено обернулась.

— Спать, так спать. Зачем же так орать?..

— Поговори мне еще, — фыркнул он и подхватил падающую меня на руки. — Дал бог и не кается.

— Ты тоже не очень расстроен, — шепнула я и уплыла в сон полный щемящего нежностью синего взгляда и мягкой улыбки с ямочкой на левой щеке.

4.

Второй день моего пребывания в 'Логове' был не таким насыщенным как первый и оттого незапоминающимся. Проснулась поздно в одежде и одна. Почти порадовалась — Инваго не своевольничал и меня не раздевал, но рубашка, вывернутая наизнанку, и ремень неверно застегнутый быстро объяснили, что радость моя преждевременна. В остальном в родном уютном детище было тихо. Малышня играли с Бузей, Тороп занимался Гаммирой, я — инспекцией схронов в кухне, подполе и ныне исчезнувшей конюшне.

К моему несчастью, вернее к несчастью всего рода Дори мои накопления за годы хозяйствования пришли в негодность. Под ударом ли самого Инваго или благодаря дыханию, напавшей на 'Логово' твари, золото оплавилось и теперь драгоценной кляксой украшало разделочный стол и бутыли с соленьями, а серебро странным образом пропитало столбик, в котором хранилось. И этот столбик, вырванный из земли и кем-то с силой отброшенный теперь, как гвоздик для подковы украшал собой вход в таверну.

Я долго думала, как его оттуда убрать, ждать ли нелюдей, демона или всесильного тарийца и недодемона в одном лице, но все решил, наблюдавший за мною Бузя. Крот, чтоб ему икалось трое суток подряд, без спроса принял образ черного ужаса, подошел со спины и лапой сбил гвоздик— столбик, который мне чуть было ногу не отдавил. А впрочем, если бы и отдавил, я бы не заметила. Вид огромной лапы с когтями в метр длиной да еще вблизи надолго выбил меня из колеи. Я даже возражать не стала, когда явился Инваго с уже надоевшим 'Спать'.

Погружение в сон произошло почти мгновенно, а вот с пробуждение я бы повременила до следующей ночи. Чувственное сновидение до краев наполненное негой было томительно нежным и соблазнительным. Россыпь медленных смакующих поцелуев на шее и плечах. Легкие поглаживания живота и бедер. Голос, чуть хрипящий обещанием, ускоряющий кровь. И только я начала вникать в слова, ожидая признания, в голове моей вдруг раздалось: 'Мракобесье, дорогая, ты отлежала мне руку!'

Нет! Это явно из кошмара, мысленно отмахнулась я и уже почти вернулась в негу, как вдруг над ухом раздалось:

— Тора? Торика... просыпайся.

Не видя в пробуждении никакого смысла и все еще надеясь досмотреть свой томный сон, и лишь нахмурилась.

— Тора, мне нужно уходить, — заявил Инваго твердо и, похлопав меня по бедру, развеял последние ниточки видения.

Исчезли поцелуи и прикосновения, появились запах, свет, странная жесткость подушки и боль в затекшей шее.

— Иди, — пробурчала я и, ткнувшись носом в наволочку, — тебя никто не держит.

— Тут я бы поспорил, — ответил он ехидно, и мне пришлось открыть глаза.

Итак, я лежу на боку, в своей спальне, на своей кровати и почти на своей половине, на мне надето... судя по ощущением, что-то надето, но это не важно. Куда важнее, что вместо подушки у меня рука тарийца, в которую я невесть с какого перепуга вцепилась как в родную.

Разжав пальцы, я отпустила Инваго и накрылась одеялом с головой. Чтобы не видеть, не слышать и пристального взгляда не ощущать. Вот только одеяло не помогло, наглый тариец отогнул его край и прошептал, дыханием согревая мою щеку:

— Хорошенько отдохни сегодня, завтра будет трудный день.

— Мугу...

Далее было пожелание хорошего дня, мягкое прикосновение к плечу и едва ощутимое движение воздуха. Ушел. Наконец-то!

Сладко потянувшись и крепче обняв уже настоящую подушку, я протяжно вздохнула, закрыла глаза и провалилась в новый сон. Поначалу непрозрачно черный, он прояснился обрисовав обстановку моей спальни в 'Логове', отразив раннее утро за окном и темную фигуру, застывшую у кровати.

'Спишь, дрянь? А я все вспоминаю, как же сладко ты кричала у столба. Как рвалась, раздирая в оковах руки, и как горела заживо...', — Урос наклонился ниже, позволяя рассмотреть его лицо и предвкушающую улыбку. 'Жду не дождусь, нашей новой встречи. И поверь, в этот раз я не буду спешить к королю, моя маленькая дрянь. Я растяну наши страстные ночи, прошью их страданием и даже после смерти тебя не отпущу. Ты поняла?'.

Не знаю, что изменилось, вера ли в Дори, в Горного, а может простое понимание, что у грани я была свыше трех раз, но вопреки ожиданиям визитера, я не испугалась. Более того, поднялась на локте, окинула взглядом урода и предельно честно ответила:

'Нет. Не поняла, после чьей смерти вы не намерены меня отпускать. После своей, после моей, после смерти Мэнога?'.

'Т-ты!' — он потянулся ко мне. И не просто руками, а черными вязкими нитями, какие были у Инваго, когда он принял чужую силу. Всего мгновение, но мне хватило его, чтобы просунуть руку под подушку, нащупать клинок и... больно уколоться.

— Ай!

Сон исчез. Осталась ошарашенная я, все еще раннее утро, клинок в правой руке, кровоточащий палец на левой и крот, медленно сползающий с кровати. Морда в крови, явно в моей, глаза перепуганные, но смотрят не на меня, а на перстень с пылающим камнем, распускающимся как цветок. Вот от него в сиянии отделился первый лепесток, второй, третий...

— Злато...хвостый, стой! — прохрипела я, но результата не добилась.

Бузя забился в дальний угол комнаты, ткнувшись мордочкой в пол и накрыв голову лапками.

— Златокрылый... златомордый...злато... — пока я отчаянно пыталась вспомнить имя зверя, заключенного в реликвии, перстень выпустил десять лепестков и показал пестик и тычинки.

— Злато... — очередная попытка усыпить персонального стража, не так давно поджарившего меня и Инваго, оборвалась восхищенным вздохом. Лепестками оказались гребни на спине, как у мелких ящеров из подвида драконьих, пестиком — аккуратный носик, тычинками — ресницы с капельками магии на концах. Я любовалась этим чудом, пока оно не открыло черные глаза и не оскалилось, повернувшись в сторону дрожащего питомца Зои.

Краткий миг и из ослепительного сияния перстня появилась огромная увенчанная короной голова, а на кровать опустилась огненная раскаленная лапища втрое превосходящая лапу Бузи в боевом состоянии. И она не просто продавила матрас под немалым весом монстра, она выжгла в нем дыру и, судя по запаху повалившего дыма, подпалила деревянный каркас кровати.

— Златогривый, бестолочь! — рявкнула я, с ужасом взирая на канувшее в лету постельное белье. — А ну живо спать!

И плевать мне, что морда у него раз в десять больше лошадиной и смотрит она со злым недоумением. Но если эта скотина не умеет сдерживать свой огонь, то ну его к бесам вместе с хваленной защитой.

— И не смотри с укором. Я тебя не ждала, не звала и видеть не хотела. — Черные глазищи монстра недобро сузились, разом напомнив мне Инваго, Гаммиру и даже дядю Дори по отцу. — Бузя укусил меня по делу, чтобы разбудить. А ты мало того, что опоздал, так еще и набедокурил.