Новатерра. Часть 2. Гетман

— Вы плачете, Ирина Владимировна?!

— Что ты, Настенька?! — встрепенулась учительница. Держать себя в руках! — Видимо, дым в глаза попал. Давайте пересядем чуть подальѓше от костра.

— Ирина Владимировна, расскажите нам про День Страшного Суда! — рассаживаясь, хором загалдели экскурсанты.

Оно понятно, каждая слеза ассоциировалась у детей либо со смертью, либо с Чумой. Что, собственно, одно и то же... Их, восьмилеток, счастье, что на свет явились много позже! Да разве это свет?! Вот раньше...! Ох-ох-ох, кому сейчас легко?!

— Я ведь вам уже сотню раз рассказывала...

— Пожа-а-алуйста!

— Что ж, ладно, слушайте в сто первый. Страшный Суд... Мы до сих пор не знаем, то ли Господь разгневался на людей за грехи их, то ли возвратившийся с планеты Марс космический корабль занёс на Землю Бледную Чуму, то ли произошла авария в какой-нибудь лаборатории, то ли возбудители болезни, кем бы они ни были, столетиями жили рядом с нами, готовясь к ужасающей расправе над людьми. Пандемия вспыхнула внезапно и повсюду...

— Ирина Владимировна, а что такое 'пандемия'?

— Пандемия, Толя, это болезнь, которая поражает всё население Земли или бо́льшую его часть. Такие случались и много раньше, наприѓмер, пандемии гриппа, чёрной оспы, СПИДа. Пандемии чумы, правда, не такой страшной, как Бледная, сотни лет назад регулярно обрушивались на Европу и Азию, унося жизни миллионов человек. Но такого кошмара не было ещё никогда. Тем самым Утром...

Ребята попритихли, Ирина уже не сдерживала слёз. Рассказывала. То ли им. То ли себе самой. В который раз. Который уже год...

— ...Пришла в себя я вечером, в лесу, лежа на куче прелых прошлогодних листьев под армейской плащ-накидкой. Рядом, у костра, кружком сидели несколько человек, израненные, грязные, оборванные. Полный муѓжчина напоил меня водой из фляги, дал лекарство, обработал царапины на теле...

Экскурсанты заулыбались.

— Дядя Док!

— Да, дети, это был Игорь Николаевич Шаталин, наш генеральный врач. Другой мужчина, в стареньком армейском камуфляже, провёл меня к огню, угостил хлебом, напоил горячим чаем, рассказал, что произошло...

— Дядя гетман Саныч!

— Правильно, это был Александр Александрович Твердохлеб, наш гетѓман... Через несколько дней нам удалось проникнуть в мой родной Нилгород. Он сгорел почти дотла, однако в одной из воинских частей мы обнаружили не тронутый пожаром склад, запаслись там оружием, одеждой, продуктаѓми, лекарствами, сели в уцелевший автобус и поехали куда глаза гляѓдят. Много разного пришлось повидать в дороге, — Ирина помолчала, — когда-нибудь расскажу, не сейчас. Бензина не было, потому автобус мы очень скоро бросили, зато в одном из чудом сохранившихся сёл обнаруѓжили конезавод с целым табуном прекрасных лошадей. Правда, управляться с ними поначалу умели плохо...

— Хи-хи!

— Ничего смешного, Джемал, такие были времена до Чумы, что больѓшинство из нас видели благородных животных, наших верных сегодняшних помощников, лишь на экране телевизора... Невероятно повезло нам и ещё раз: старый человек, местный житель, пожалел скитальцев и показал эти райские места. Какой-то богатей, тогда их называли 'новыми русскими', наверное, хотел построить здесь дачный поселок или дом отдыха, завёз множество стройматериалов, инструментов и машин. Уже через год на берегу Равы-реки вырос Замок, наша первая крепость, потом вокруг неё — станица, расцвели сады, заколосились поля, зараѓботали цеха и хозяйства...

Рассказчица внезапно вздрогнула и осеклась — где-то вдалеке, будто целая стая изголодавшихся дятлов, забарабанили автоматные очереди. Дятлы ведь довольно равнодушные создания: им лишь бы до еды добраться, а головы от перестука пусть болят у кого угодно. В особенности огнедышащие дятлы, у которых пища — человеческая кровь... За двенадцать лет после Бледной Чумы Ирина достоверно знала цену этим дробным звукам. Губы её задрожали, кончики пальцев онемели, сердце забилось, как сумасшедший якутский шаман на обряде камлания. Дети же отреагировали на стрельбу с неожиданным энтузиазмом.

— Это наши курсанты, у них маневры!

— Слышите, слышите, 'Калаш' лупит!

— Сам ты 'Калаш'! 'Калаш' — старьё! Это 'Никонов'!

— У наших нету 'Никоновых', это раньше спецназы с ними ходили, в прошлой жизни.

— А вот и есть, мне брат рассказывал! Их никому не дают, только курсантам на учения, и то редко. Это чтобы нас вооружить, когда мы вырастем...

Вместе с учениками успокоилась и завуч. Безоговорочная уверенность ребят в том, что не происходит ничего из ряда вон, мало-помалу передалась Куракиной, и четверть часа спустя, когда сквозь лёгкий шелест листьев и журчание ручья вновь прорезался грохот отдалённого боя, она лишь сделала короткую паузу и пожала плечами. И вправду ведь, чего такого удивительного в том, что молодые воины тренируются, пусть даже не в урочный день? Сашке Твердохлебу с Аликом Ходжаевым виднее, когда проводить учения, на то они и полководцы! А её задача — учить и воспитывать детей так, чтобы выросли достойными продолжателями того благого дела, которое начали родители, когда их ещё не было на свете.

Ирина сама увлеклась рассказом, да и ребята слушали её, разинув рты.

— ...К нам примкнули сотни людей, таких же бедолаг, — ваши родители. Мы вместе поднимали новую жизнь, честно трудились и храбро защищали нашу маленькую землю. А тогда, холодным осенѓним вечером, мы, тридцать шесть тех, кого принято называть Основатеѓлями, укрылись от дождя и пронизывающего ветра в недостроенном здаѓнии, развели костер и стали думать, как нам жить дальше. Вот почему каждый год в память о Дне Основания мы, вместе с вашими папами и мамами...

Увы, сегодня детям не дано было дослушать краткий экскурс в историю Новороссии — со стороны станицы донёсся душераздирающий, надрывный, жуткий вой сирены. 'Набат!' — похолодела Куракина. Отвыкла за́ год. Целый год спокойной мирной жизни!.. Неужто — снова?! Снова выстрелы и взрыѓвы. Прощания. Команды. Слёзы. Стоны сквозь улыбки. Лязг оружия. Цепочки уходящих в ночь бойцов... Потом — прощальный залп. И горький третий тост у свежевырытых могил...

А может быть, и впрямь учения? Как там говорит Сашка Твердохлеб? В условиях обстановки, максимально приближенной к боевой...

Нет, увы, не тут-то было! Спустя несколько минут раздался дробный топот, но уже копыт, — тропой летел в галоп вооруженный до зубов казачий разъезд...

'...Раз ест в три горла, значит, возможно, скоро разомлеет и уснёт. Как, вон, дружок его... Жри, сука, жри! И засыпай! Тогда — обоих сразу...' — напряженно думал худощавый, невысокого роста, мрачный лицом мужчина лет тридцати пяти, в обносках, которые лишь в бреду можно было посчитать одеждой, глядя на двоих... как бы их половчее обозвать? Ублюдков! Выродков! Мерзавцев! Нелюдей! Один из них, заросший до плеч чёрной, давным-давно не мытой гривой, спал, уткнувшись мордой в громадный ящик, служивший им столом. Второй, рыжий, звероватый, жирный, аж лоснящийся, с причмокиванием хлебал какое-то мерзкое варево из закопчённого котла. Не поддавшись заклинанию и не прекращая хлюпать пастью, он вперил в гостя мутный поросячий взгляд.

— А-а, Вояка! С возвращеньицем!.. Де ружжо, ты, морда?! Де затвор?!

Гость, скрежеща зубами, покивал на полог провонявшего шатра и хлопнул по карману выцветшей 'песчанки', мол, разоружен. Подумал: 'Боишься, гад? Это верно, бойся! Недолго вам с дружком осталось царевать. Здесь вам не дикий Север, здесь — другие люди. Может быть, другие... Дай-то Бог!'..

— Чё надо? За патронами притопал, охотник хренов? Щас дам. Один... Не, даже два, но чтобы завтре был кабан! Щас дам, вот тока отолью. А ты чтоб здесь не рыскал! Можешь свою разлюбезную пошшупать, погоняешь потом шишку, гы-гы-гы-гы-гы-гы!..

Ублюдок, мерзко похохатывая, вышел в ночь, а гость немедля броѓсился на ложе из дерюги и еловых лап, где под рядном дрожала ангелоѓподобная девчонка. Нагая. Юная. Истерзанная похотливыми уродами. Светлая и святая, как сама Любовь. Горячим лбом припал к её ладоням.

— Алёнка, девочка моя милая, здравствуй! На, возьми вот, поешь, здесь лепешка, мясо, земляника.

— Здравствуй, Паша, — срывающимся голосом ответила юная красавица. — Спасибо, ничего не нужно... только ягодки... сладкие... как шоколадѓки...

— Сладкая моя! Плохо тебе, да? Больно, трудно, мерзостно.

— Ничего, Паша, — каким-то чудом сохраняя самообладание, вздохнула деѓвушка. — Кому сейчас легко?

— Ничего, — сквозь зубы процедил охотник. — Скоро мы их... Хоть бы крокодил этих подонков разорвал!

— Крокодил, — по розовым губам скользнула чуть заметная улыбка, — зелёный такой... и длинный... мне папа когда-то рассказывал... и мать Прасковея...

— А я сам видел!

— В этом... в зверопарке, да? — с оттенком недоверия взглянула на него девчонка. — Они ведь в зверопарках водятся, правильно?

— В зоопарках, малыш, — улыбнулся мужчина и бережно поцеловал дрожащую ладонь. — А я видел на воле, там, на севере, у нашего стойбища. Пошёл как-то на берег Печоры, гляжу — он! Таится среди бревен. Огѓромный, как... вообще большой! Я испугался, выстрелил, возможно, и попал, не знаю. Он нырнул, а лезть за ним я побоялся, к реке потом вообще старался не ходить. Хотя, наверное, я его убил.

— Наверное, — лукаво усмехнулась девушка. — Наверное, ты, Паша, врёшь. Мне папа говорил, они живут на юге, где тепло.

— Вот тебе крест, не вру! — охотник истово перекрестился.

Он впрямь не врал. И даже не сказал всей жуткой правды: сегодѓня, здесь уже, за много сотен вёрст от северного стойбища, он обнаѓружил на сыром суглинке след когтистой лапы. Точь-в-точь такой же, как на берегу Печоры много лет назад.

— ...на юге... где тепло... — мечтательно шептала девушка. — Скажи, Паша, где сейчас наш Город Солнца?

— Наш Город Гадости и Мрака, — злобно сплюнул он, — дошёл уже до Средней Полосы России, в верховья речки Равы. Надеюсь, здесь живут нормальные люди, нам помогут, нас спасут от этих... Вот увидишь, так и будет! Потерѓпи еще немного, и ты станешь самой счастливой девушкой на свете, я это чувствую.

— Я тоже, — улыбнулся златовласый ангел.

А про себя добавил: даѓже точно знаю. Падут печати Зла. И вот он, белый конь! И всадник на нём. И выйдет он, победоносный. И чтобы победить. И гром будет с его приходом. И лук его взметнётся ввысь. И взреют стяги над несокрушимыми полками. И скажет он: аз есмь Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний! И каждому аз воздам!..

...А где-то далеко величественный седовласый старец подул на ароматный травяной отвар. Прошелся по избе. Вздохнул. Взглянул на россыпь звезд во мраке ночи. Держась за поясницу, опустился на скамью.

— Всё верно, дочка, он воздаст... Иди, не бойся, так оно и буѓдет! Тьфу — 'будет'! Нахватался у людей — не мудрено за столько лет. Однако же — должно быть... Иди, родная, ты — на правильном пути. Я на досуге присмотрю, чтоб не свернула. Потерпи, малышка! Никому не верь, лишь собственному Чувству. Не верь, не бойся, не проси! Но оборачивайся, помни, за тобой идут... А я, насколько мог, тебя предупредил. Предупрежу и его. Если получится, потому что он необуздан, глуп и своеволен... Иди! Тебя ведёт высокий Свет, такой же алый, чистый и манящий, как ты, Алёнушка... всё — в имени твоем!..

... — Караул и внутренний наряд, строиться на развод!..

... — Дэн, брысь из кухни! Гулять!..

... — И чтоб вы все сегодня же подохли!..

Господу помолимся,

Коли не неволится,

На коленках в горнице,

Только больно колется...

Господи, помилуй нас,

Награди-ка силою...

Дай Паране милого.

Милого постылого...

(А.Я. Розенбаум)

Дробь-тревога

Двое психотерапевтов по дороге на симпозиум:

— Чёрт, да где же этот проводник?!

— Хотите поговорить об этом?..

По небу над станицей мчалось сизое облако, чем-то напомнившее задумчивому генеральному дозорному взбешённого коня. Серого в яблоках коня... А может быть, того как раз, из Апокалипсиса, бледного? Под всадником, коему власть дана над четвертью земли — умерщвлять мечом и голодом, зверьём и мором. И ад тропой, пробитою копытом, следовал за ним...

Ерунда, конечно. Бред измученного одиночеством милитаѓриста. И вовсе не про ад сказано у Иоанна Богослова. Но похоже! Двенадцать лет — будто двенадцать дантовских кругов. Неправильно? Сколько там насчитал их Данте Алигьери в своей 'Божественной комедии'? Попал бы в этот мир после Чумы, так знал бы точно, без фантазий. Без комедий!..

Милитарист по жизни, что первой, дочумной еще, что нынешѓней, второй по счёту, Костя Елизаров взглядом проводил 'коня' до горизонта, опустил глаза на строившийся караул и внутренний наряд, потёр когда-то тёмно-русые, уже немало поседевшие виски, оправил кепи и погладил матовую рукоять любимого 'Грача', довольно редкого — в России, разумеется — изделия 'Ижмаша', конкурента тульских оружейников. В каких замшелых кладеѓзях сокровищ генеральный дозорный изыскивал стреляющие раритеты, для самых близких его друзей было тайной за семью печатями. К примеру, у него имелся тяжёлый горно-вьючный крупнокалиберный страшила-пулемёт не менее крупнокалиберного веса и отдачи, причем стрелял из него исполин-разведчик не со станка и не с опорной сошки, а от бедра. Без промаха. С любовью к ближнему в глазах... Несообразностей в могучем Костике хватало. Хотя бы межѓду лицом, добрейшим, ласковым, участливым, и телом — хорошо за центнер — бога-олимпийца при силище античного титана и дьявольской реакции. Наверное, именно тело ваххабиты из Аргунского ущелья прозвали Бешеным Быком. Имели счастье убедиться на себе, с каким дьявольским гуманизмом бравый офицер внутренних войск МВД России обеспечивает законность и правопорядок в этом инфернальном регионе...

Елизаров вообще почасту и подолгу наблюдал за небом, хотя на постчумном пространстве ожидать атаки с воздуха не приходилось, во всяком случае, со стороны себе подобных. Он и не ждал. Просто бродил по звездным выбоинам Млечного Пути. Куда шагал? Зачем? За чем? Да так... 'А вдруг', как говорят романтики и оптимисты. Вдруг где-то там, за поворотом к неведомой звезде Мяу Кота, свершится чудо и откроется давно забытое Вчера. Канун. Тот самый день. Перед Тем Самым Днём. Последним. Днём Вселенской Казни...

Константин почасту наблюдал кое за чем ещё, опять же — не из чувства долга, не из рвения по службе. За гетманскими окнами. Но друга своего и главковерха в них увидеть, разумеется, не ожидал. Даже его любиѓмого пса, ньюфаундленда Дэна... О, кстати, вот и он! Притопал, черномазый, на развод. Мастифф центуриона с правами гражданина Рима! Сейчас вынюхает всё досконально и пойдёт, виляя задницей, к хозяйке, чтобы доложиться — так и так, дескать, наш батька в резиденции, а на плацу лишь Костик Елизаров, классный парень, верный страж, и к вам, Алина Анатольевна, не так чтоб очень равнодушен. Может быть... это... позовём его?.. Чувство к Алине Костя тщательно скрывал. Успешно. Как ему, наверное, казалось... С другим бы гетман, не исключено, давно поговорил, что называется, по-взрослому. Опять же не исключено, набил бы морду. Если б справился... Но, глядя на страдания дозорѓного, этого рыцаря без страха и упрека, так и оставшегося бобыѓлём после Чумы, лишь сочувственно посмеивался про себя да изредѓка подначивал супругу. Про неё. И Константина. Сдуру...