Отряд зародышей

— Чего разлеглись? А ну, подъём! Лагерь я за вас оборудовать буду, бездельники!?

— Господин сержант... Ноги... — послышался чей-то стонущий голос.

Так... Срочно требуются радикальные меры воздействия!

Ничего не говоря, я подошёл к одному из возниц и забрал у него длинный хлыст. Встав перед лежащими бойцами, широко размахнулся, и свистящая полоса хлестнула точно между Хорьком и Грызуном, раскинувшими свои руки и ноги в густой траве.

— А ну, встали все!

Понимая, что шутить в данный момент я не настроен, парни, охая и постанывая, принялись подниматься с земли.

— Коней расседлать и стреножить, — принялся я отдавать распоряжения, — Зелёный, Полоз, Грызун. Возьмите у возчиков бак и вёдра, принесите воды для ужина. И не забывайте: надо ещё коней напоить.

— А где её взять, воду-то? — подал голос Полоз, с кряхтеньем снимая с кобылы седло и бросая его на траву.

— А ты у Зелёного спроси. Он у нас житель лесной. Думаю, воду он в лесу найти сумеет.

— Ладно, пошли. Разберёмся, — буркнул Зелёный напарникам, направляясь к повозке.

Проводив их пристальным взглядом, я повернулся к остальным.

Цыган уже торчал возле Дворянчика, что-то деловито объясняя ему о том, как правильно рассёдлывать лошадь и обтирать её от пыли и пота.

Ладно, с этими понятно. Не будем их отвлекать. Подождём...

— Циркач, Хорёк, Степняк. Дрова принесите.

Названные, ни слова не говоря, отправились в лес. При этом Степняк не забыл прихватить с телеги топор и кусок прочной верёвки. Я его предусмотрительность мысленно отметил и поставил маленький плюсик. Но ничего не сказал. Потому что в этот самый момент...

— Отвали! Надоел уже! Без тебя разберусь! — резкий голос Дворянчика раздался откуда-то слева.

Я стоял за деревом. Ни Дворянчик, ни Цыган меня не видели. А потому говорили совершенно свободно. Возможно, думали, что я где-то у повозок.

— Чего ты ерепенишься? — это уже голос Цыгана.

— Я сказал, сам разберусь! Ещё мне тут всякие бродячие цыгане советы давать будут...

— Слушай, ты... голубокровый... — похоже, Цыган здорово разозлился, — да мне наплевать, как ты за своей кобылой ухаживать будешь! Но я не хочу из-за тебя, козла, от сержанта звездюлей получать. Он дал мне три дня научить тебя обращаться с лошадью. Через три дня — свободен! Делай, что хочешь! Но до того момента слушай, что я тебе говорить буду, понял?

— А то что?

— А ничего!.. Кнутом запорю!

— Что!? Кнутом? Да я тебя, мерзавца, прямо сейчас на меч насажу!

— Господин граф! Ради Бога, не надо!

Ого! А это уже голос Одуванчика. Интересно... И что же будет дальше? Я, шагнув к дереву поближе, уселся у самых корней, привалившись спиной к стволу, покрытому ребристой корой.

— А ты не лезь, холоп! Я сам с ним разберусь!

Похоже, Дворянчика понесло вразнос. Чего Цыган-то молчит?

— Господин граф, не делайте этого! Ну, давайте, я сам вашу кобылку расседлаю. И почищу её, и покормлю. Только не надо дело до греха доводить...

А вот это мне уже совсем не нравится. Ведь предупреждал же! Пора вмешаться.

— Одуванчик! — заорал я на весь лес, — Одуванчик, чёрт бы тебя побрал, ты где? А ну, бегом ко мне!

Как и следовало предполагать, тот вынырнул из-за дерева в ту же секунду, как был вызван мной.

— Ты где шляешься, обормот? Почему я тебя по всему лесу разыскивать должен?

— Мы тут это, господин сержант, — залепетал он, — мы тут лошадь господина графа...

— Кого!? — казалось, моему изумлению не будет предела, — какого ещё, чёрт возьми, графа? Откуда он здесь взялся?

— То есть, виноват, господин сержант... В смысле — Дворянчика, — быстро поправился парень, — лошадь мы ему объясняли с Цыганом как рассёдлывать.

— Объяснили?

— Да. То есть, не то, чтобы очень...

— Наплевать! Остальное Цыган потом сам объяснит. А ты — марш за дровами! И чтобы через десять минут вот здесь, на этом самом месте, горел костёр.

— Так ведь, господин сержант, за дровами же уже пошли...

— Ты что, не понял? Я сказал, чтоб через десять минут вот здесь был костёр! Хватит болтать! Марш выполнять приказание!

Одуванчик, похоже, понял, что дальше спорить — судьбу гневить. То есть, в данном случае — меня. И счёл за лучшее ретироваться.

Очень хорошо. Теперь — дальше.

— Цыган! Дворянчик! Оба ко мне! Живо!

— Я здесь, господин сержант, — Цыган среди всех выглядел самым бодрым. Видимо, сказывалась привычка к кочевой таборной жизни. Дворянчик появился из-за дерева молча и встал несколько отстранённо и с насупленным видом.

— На вас — ужин.

— А что готовить-то? — это Цыган.

— А вот чего сготовите, то и есть будем.

— Ладно, — Цыган озадаченно почесал затылок, подумал и направился к возам с поклажей.

Подгоняемый моим мрачным взглядом, Дворянчик нехотя двинулся следом

К тому моменту возчики уже своих лошадей распрягли, обтёрли пучками травы и, стреножив, пустили пастись.

Подошедшему к повозкам Цыгану они без слов выдали котёл для приготовления пищи и потребное количество продуктов. Перетащив вдвоём с Дворянчиком все припасы поближе к будущему костру, Цыган принялся за чистку овощей. Дворянчик же, как более привычный к обращению с подстреленной дичью, занялся разделкой мяса. Навык у него в этом деле был не ахти какой, но кое-что всё же получалось...

Пару минут спустя на поляне появился Одуванчик с охапкой сухих тонких веточек. Усевшись на том месте, что я ему указал, он сложил нечто вроде шалашика и принялся сноровисто высекать огнивом искры...

Присев рядом с Одуванчиком, я некоторое время наблюдал за его действиями. Потом, как бы невзначай, спросил:

— Слышь, Одуванчик, а у тебя что, лакейская натура в крови, что ли?

— Почему это? — он даже несколько обиделся и, оторвавшись на мгновение от высекания огня, обернулся ко мне.

— А чего ж ты по старой привычке кинулся чужую лошадь рассёдлывать?

— Так ведь, господин сержант, мне это не трудно. А господина графа... То есть, Дворянчика, — тут же поправился он, поймав мой взгляд, — надо же было что-то сделать, чтоб он на Цыгана не кинулся. Он знаете какой? Сначала натворит чего-нибудь, а потом ходит, сам себя ругает. За горячность свою. Он ведь на самом деле хороший. Только гордый очень. И заносчивый... Вот и приходится его иногда сдерживать, — Одуванчик принялся вновь высекать огонь. Всего несколько ударов кресалом о кремень, по поляне пополз лёгкий дымок, и вот уже небольшой огонёк весело заплясал на веточках, ожидая, когда же ему подкинут более солидную пищу.

— Понятно, — сказал я, глядя, как Одуванчик подкладывает в огонь мелкие веточки, — а ты, стало быть, решил ему вроде няньки быть?

— Ну, почему — няньки? — пожал парень плечами, — просто должен же кто-то его от ошибок глупых удерживать.

Мне он вдруг стал интересен. Вроде бы обычный деревенский увалень. Да ещё совсем пацан. Даже в сравнении с остальными. А рассуждал уже совсем, как взрослый, состоявшийся мужчина. Не смотря на всю его доверчивость и добродушие, в нём чувствовался некий внутренний стержень, прочно удерживавший Одуванчика на однажды выбранном жизненном курсе и не позволявшем с него свернуть. Видимо, сказывался хоть и не продолжительный, но достаточно насыщенный событиями жизненный опыт. Особенно приобретённый за последние несколько месяцев жизни.

— Хорошо, — согласился я, — приглядывай за ним. Но если я ещё раз замечу что-либо похожее на прислуживание — вылетишь из отряда к чёртовой матери. Усвоил?

— Усвоил, — кивнул он, коротко взглянув на меня и отмахиваясь рукой от дыма.

— А ты молодец, — не преминул похвалить я его, поднимаясь с земли, — умеешь костёр разводить.

— Да уж, — улыбнулся он, — мы ведь дома с ребятами в ночное часто ходили. А там костёр — первое дело! Научишься...

Взгляд его вдруг стал отсутствующим, устремлённым куда-то вдаль. Глаза затуманились, а голос сделался тихим и задумчивым. Не иначе, дом вспомнил...

Ко мне подошёл, помахивая веточкой, Браур. Постоял, легко отмахиваясь от комаров и поглядывая по сторонам.

— Сложно с ними будет, сержант, — произнёс он.

— Ничего, — хмыкнул я, — обтешутся...

— Хотелось бы пожелать вам удачи...

— Пожелай.

Вскоре появились посланные за водой воины. Установив рядом с Цыганом бак и пару вёдер с водой, они принялись поить лошадей. После чего наконец-то смогли позволить себе небольшую передышку. Немного позже появились и остальные, волочившие за собой несколько тонких засохших осин и берёз. По моим самым скромным прикидкам, этих дров должно было хватить до утра с лихвой.

Постепенно всё как-то само собой образовалось и маленький военный лагерь зажил своей обычной походной жизнью.

Цыган время от времени помешивал большим деревянным черпаком бурлившую в котле густую похлёбку, при этом то добавляя в костёр дрова, то отодвигая горящие ветки в сторону, когда закипало уж слишком бурно.

Кто-то занимался дырой на плаще, пришивая латку крупными широкими стежками. Те, кто ходили за водой, умылись прямо в ручье. Остальные, оттащив два ведра в сторонку, сейчас с удовольствием, фыркая и плескаясь, смывали с себя дорожную пыль.

Вскоре ужин был готов. Расстелив на траве походный стол из своих плащей, нарезали хлеб, колбасу, сыр, выложили фрукты. И вот уже весь отряд уселся вокруг, ожидая, когда же Цыган разольёт свою похлёбку по деревянным мискам. Зелёный поставил на край плаща парящий котелок, прикрытый крышкой.

— Что там у тебя? — поинтересовался Циркач.

— Чай, — ответил парень, — на травах заваренный. Мы в лесу завсегда такой делали, если целый день бродить приходилось. Очень хорошо жажду утоляет и силы прибавляет. И ночью после него спиться легко.

— Чай — это хорошо, — согласно кивнул я, — особенно — на травах. Я к травам вообще с большим уважением отношусь. А ты в травах хорошо разбираешься?

— Ну, так... знаю кое-что, — уклончиво ответил Зелёный, — мать рассказывала...

— Так... принимайте! — раздался весёлый голос Цыгана, — чья плошка? — над головами сидящих появилась первая миска с дымящейся густой похлёбкой.

— О! Это моя! — раздался не менее радостный голос Степняка, — давай сюда!

Миска, пройдя по кругу, оказалась в его широких ладонях и, завершив своё недолгое путешествие, осторожно опустилась на расстеленный плащ.

Следом свою порцию получил сидевший рядом со мной Полоз. Поставив миску на плащ, он мелко-мелко покрошил в неё сухарь и принялся неторопливо перемешивать содержимое, ожидая, пока оно слегка остынет и кусочки сухаря размокнут.

Один за другим каждый получил свою порцию и все тут же принялись за еду. Свежий воздух, скачка в седле целый день и общая усталость как ничто более способствовали хорошему аппетиту. Сначала ели молча, дуя на горячее варево, обжигаясь и со свистом втягивая через рот прохладный вечерний воздух. Одновременно с не меньшим аппетитом поглощая выложенные на плащи куски колбасы и сыра. Но постепенно, по мере насыщения, ложки и челюсти двигались уже не так быстро, позы стали более расслабленными, в настроении появилось благодушие сытого человека. И над поляной потекли неспешные разговоры о житье-бытье, о прошлом и о том, что ждёт в будущем.

— Сержант, разрешите вопрос, — пользуясь моей расслабленностью, повернулся ко мне Дворянчик.

— Разрешаю, — благосклонно кивнул я, лениво ковыряясь веточкой в зубах.

— А правда, что вы к нам аж из самой столицы прибыли?

— Правда...

— А чего это вдруг для охраны границы прислали столичного человека? Или здешним доверия нет?

— Хм... Ну, про здешних — не знаю, мне о том никто ничего не говорил, — я невольно покосился на Браура. Однако тот лежал на спине, закинув руки за голову и прикрыв глаза. Меж зубами его меланхолично покачивалась сорванная тут же былинка. Казалось, его, погружённого в свои думы, мало интересовал наш разговор, — что же касается меня, то за двадцать лет своей службы я твёрдо усвоил одно: тебе приказали — иди и выполняй. Не рассуждая на тему "что и почему". Понятно?

— Понятно, — криво усмехнулся Дворянчик, — только вот на вопрос вы так и не ответили...

Парень, похоже, решил добиться своего. Я пристально посмотрел на него и, резко перейдя из полулежачего положения в сидячее, отбросил веточку в костёр.

— Ну вот что, вояки, — я решил, что некоторая доля откровенности с личным составом не повредит. А даже, наоборот, будет способствовать повышению моего авторитета. И, в конечном итоге, возрастанию доверия по отношению ко мне со стороны подчинённых. А я твёрдо уверен в том, что если солдат не доверяет своему командиру, нормальной службы от него не жди.

— Так вот, парни, — продолжил я, помолчав, — нам с вами вместе в горах два года жить, службу тащить. И кроме как на самих себя, надеяться нам больше будет не на кого. А потому хотелось бы прояснить некоторые моменты. Признайтесь честно: ходят разговоры по поводу моего изгнания из столичного полка?

— Ну, ходят, — после непродолжительного молчания нехотя признал Хорёк.

— Ходят, — кивнул я, — ну, вот и пусть ходят. Могу даже историю рассказать, как оно получилось.

— Расскажите, господин сержант, — попросил простодушный Одуванчик.

— Да молчи ты, — насмешливо бросил ему Грызун.

— А чего? Интересно же! — отозвался тот полушёпотом.

— Интересно ему... У человека, может, это трагедия всей жизни! Служил в столице, в гвардии лейб-полку... А тут на тебе — в глухомань, на границу! Вот и подумай, насколько ему это интересно, — вполголоса пробормотал Грызун.

— Я в столице всего пять лет прослужил, — спокойно ответил я, — а до того всё по гарнизонным полкам лямку тянул. И на границе в своё время восемь лет отбарабанил. Только не на восточной, как сейчас, а на западной.

— На западе? Здорово! Никогда там не был. Расскажите, как оно там, господин сержант, — отозвался Зелёный.

— Расскажу, как-нибудь, — я усмехнулся, — у нас теперь времени для общения много будет...

— Так, а за что же вас из столицы убрали? — вернул разговор в прежнее русло Дворянчик.

— Да... За дворяночку я там за одну заступился.

— Это как?

— Да вот так... Полгода назад появился у нас в полку молодой лейтенант, — начал я свой рассказ, — новенький. Прибыл из какого-то дальнего поместья для прохождения службы. У него папа был из видных офицеров в прошлом, вот и записал своего сына в Лейб-гвардии конно-пикинёрный ещё по малолетству. А когда пора пришла, отправил его в полк... А спустя пару месяцев приехала в столицу погостить и его сестра. Ну и, понятное дело, от скуки стала к брату на службу наведываться. Братика развлечь и самой чтоб не скучать. Девушка она сама по себе хорошая. Добрая, отзывчивая, общительная. И не гляди, что дворянка. Она и с солдатами рядовыми, и с сержантами, и с офицерами одинаково по-доброму обращалась. Но воли ни себе, ни кому другому не давала. Порядок, что называется, блюла... Вот...

Я помолчал, глядя на огонь и собираясь с мыслями. Солдаты, время от времени прихлёбывая травяной чай, ждали продолжения.

— Ну, так вот, — вновь заговорил я, — стали на неё, понятное дело, многие из офицеров заглядываться. Но, опять же, в приличных правилах... И был у нас в полку один капитан. Называть не буду, ни к чему это. Вояка он, конечно, был знатный. И дерзок, и смел, и хитёр. И из арбалета стрелял хорошо, и на мечах рубился, и наездник хороший... А вот как человек был он, скажем прямо, гниловат. Душа у него была корыстная, мелочная и подловатая. Его ни солдаты не любили, ни сержанты. Да и господа офицеры с ним на дистанции держались.