Я прикинул: — туда, на поезде — полмесяца, точнее одиннадцать суток. "там" неспешное рассмотрение стратегами — недельки две, обратно — еще полмесяца. Семь доработок в своем штабе... Итого, планируют "вызволить" уже около полутора лет.
— И что? Этот документ гуляет по штабам полтора года? — удивился я.
— Считайте больше, два, — скромно потупился зам. Что поделаешь, таков порядок...
— А как же наш человек, ведь он там ждет помощи ?!
— Да, мы делаем все от нас зависящее, почему Вам и следует утвердить план.
Суть же оказалась в следующем. Во времена оные, когда отношения между маоистским Китаем и брежневским Союзом были окончательно испорчены, (вспомним бои на острове Даманском) деятельная разведка ТОФа "засунула", (надо полагать, морем), этого разведчика — нелегала в Гонконг, так сказать, для ведения глубинной разведки. А для его материально — финансового обеспечения в указанном городе загодя заложила два тайника с валютой.
И вот... лихой разведчик Сунь-Хунь-Чай (фамилия вымышленная, но события реальные), почувствовав свободу, ударился в загул по кабакам и притонам, с "оттопыренным" карманом. Вскоре он был схвачен английской контрразведкой МИ-5. Ее ребята подержали Суня, как зайца за шиворот на весу и поняли, что для британской короны он опасности не представляет, после чего вытряхнули вон. Одновременно взяли "под колпак". Обретя свободу, Сунь вновь ударился во все тяжкое, благо честные британцы изъятый у него остаток валюты вернули. А когда карман с ней усох, наш незадачливый разведчик отправился ко второму тайнику. А там... о, боги! Не оказалось ни тайника, ни моста, под которым он был заложен. Оказалось, что в период бурного строительства после культурной революции, трудолюбивыми китайцами был снесен целый квартал.
И косоглазый "штирлиц" сел на мель, превратившись в бродягу. Однако, помня науку старших братьев о помощи в беде, повадился бегать в порт, где завидев судно с красным флагом подходил к трапу и жалобно скулил:
— Товалиса! Я есть советская стирлиса, лазветчик. Я холосый, Москва — шибко шанго, Пекин — пухао. Шибко хотю к своей куня.
А вахта у трапов: — Пошел вон, косоглазая харя!
Капитаны судов, однако, прибывая во Владивосток, неизменно докладывали:
— Там болтается какой-то. Говорит, что ваш. Примите к сведению. А дальше..., дело уж ваше...
— И крутится там уже два года?! — ужаснулся я.
— Чуток поболее, — подтвердил второй зам, неопределенно пожав плечами.
-Ну, знаете ли! Не буду подписывать никакой план, — возмутился я. Это же издевательство над всем и вся! Свяжите меня с край управлением КГБ.
Спустя примерно неделю мне сообщили — согласовано. Начальник Управления примет. Поехали. Я представился и изложил проблему. Коллега подумал и нажал привинченную к столу кнопку. На вызов явился какой-то молодой джентльмен стиляжьего вида: грива, узкие брючки, остроносые туфли (что тогда было в диковину), немыслимо яркой расцветки галстук и носки.
-Вот. Займитесь с ним, — кивок начальника в мою сторону.
-Почему все я, да я, — возопил стиляга. Если хотите знать, товарищ начальник, у меня отгулов на два месяца!
-Ладно, ладно,— поморщился шеф. — Сказано, займитесь. Что неясного?
... Вышли в отдельную комнату. Я изложил суть проблемы.
-Ладно. Сделаем,— пыхнул душистой сигаретой стиляга.
-А как?
-Это уж наше дело,— засмеялся смежник.
* * *
Прошло примерно две недели. Звонят. — Поезжайте, возьмите вашего косоглазого. — Где? — В Ульинском леспромхозе, это возле Охотска...
Взяли. Доложили в Москву. Там возмутились. — Как это?, без утвержденного плана!
— Да пошли они на ...,— огрызнулся я.
Спустя некоторое время было принято решение — привлечь китайца к уголовной ответственности "за измену Родине и разбалтывании англичанам гостайн". Дело возбудили, расследовали и направили в Хабаровский краевой суд. А оттуда ответили,— ваш китаец не имеет советского гражданства. Судить мы его не имеем права. И не будем.
Вот и конец этой истории. Так сказать, хэппи энд".
"Куба, любовь моя!"
О том, что в начале шестидесятых годов прошлого века в мире случился Карибский кризис, не знает только ленивый. И в чем он заключался, тоже известно — СССР, тайно разместил на Кубе свои ракеты, а еще направил к берегам острова Свободы несколько подводных лодок с ядерным боезапасом.
А где ж тут юмор, удивится читатель? И зря, он везде, где появляется флот. И хотя в тот раз наши славные подводники на остров не попали, занимательные истории по этому поводу были.
Вот одна из них. Дело в том, что Кубу наши военные моряки раньше уже навещали. Но не в своем прямом качестве, на боевых кораблях и с помпой, а тихо, под видом гражданских специалистов. Осматривали заранее приготовленные к "дружескому визиту" лодок пирсы и другие элементы инфраструктуры, сооруженные кем-то на острове для базирования советских субмарин.
Все очень понравилось и хозяевам и гостям. А как не показать красоты дивного острова южных морей, которые описывали великие писатели?
Показали все и вся. Вот только по так называемой "культурной программе", то — есть с сопровождающими и избирательно. А русские моряки, особенно офицеры, все любят смотреть самостоятельно и вживую. Менталитет такой.
Вот и решили несколько из них, кто помоложе, понаблюдать кубинцев, а точнее кубинок в свободной обстановке, не роняя чести и достоинства советских офицеров, то биш без пьянки и мордобоя.
Встал вопрос где? В рестораны и другие увеселительные заведения ходить им было категорически запрещено. Вот и решили мореходы двинуть на один из пляжей, что был неподалеку от гостиницы, где их разместили.
Хозяева не возражали, а для возможного общения с аборигенами выделили им переводчика по имени Педро. Разбитного и смешливого парня.
Утром, облачившись в шорты и плотно позавтракав, вся компания в его сопровождении двинулась на пляж.
Боже мой! Что это было за место! Золотой песок, раскидистые пальмы, голубое теплое море! И ... сотни, сотни молодых кубинок в неглиже, при виде которых экскурсанты даже несколько растерялись. Еще бы. Красота креолок, а женщины острова в основном были этой породы, широко известна в тропических широтах. Так же, как наших в северных.
Но ближе к делу. Преодолев несвойственную морякам растерянность, наши быстренько разделись (не полностью, конечно) и стали услаждать себя пляжными радостями купаться, загорать, а главное, созерцать юных кубинок.
И те отвечали взаимностью. Принимали соблазнительные позы, громко смеялись и махали парням руками.
А затем вдруг, некоторые из них, самые разбитные и веселые, стали показывать офицерам кукиши. Да-да, именно те кукиши, за которые в России можно нарваться на грубость, а то и получить в морду.
Парни опешили. Такое доброжелательное, многообещающие поведение, и вдруг... русский кукиш? Что за хрень?!
Оглянулись на переводчика, а тот так и прыскает со смеху.
— В чем дело, Педро?!
И переводчик, в прошлом выпускник университета имени Патриса Лумумбы, что в Москве, рассказал, что столь обидевший наших моряков жест, у кубинок является знаком дружеского расположения и даже призыва к любви.
Вот такие, понимаешь дела.
Несколько озадаченные мореходы сразу же оживились и стали с еще большим интересом созерцать веселых красоток.
И о чем, интересно, они думали? Точно. Именно о том, что и ты.
Мораль для советского человека превыше всего. И никаких кукишей!
" Абдула и Тарапунька"
В подразделении морской контрразведки, где мне пришлось служить в конце восьмидесятых, многие офицеры отличались чувством здорового юмора и всегда были рады забавному случаю, шутке или розыгрышу. А, как известно, на флоте их всегда предостаточно.
Расскажу о двух.
Первый произошел с нашим коллегой из соседнего подразделения капитан — лейтенантом Сашей Лазебным, считавшимся лихим опером, но, как говорят "без Бога в голове".
Он постоянно попадал в различные истории, не все из которых приветствовались начальством.
В ту осень Лазебный готовился к выходу в свою очередную автономку и был в прекрасном настроении.
Экипаж ракетного крейсера, с которым ему предстояло идти в поход, был хорошо отработан и надежно опутан созданной Сашей конспиративной сетью.
К тому же адмирал, от которого он только что вышел, остался доволен докладом капитан-лейтенанта о проведенной на корабле перед выходом работе и прозрачно намекнул о повышении в звании после возвращения.
Как было не радоваться?
Даже погода в этот день удалась на редкость погожей.
По существующему правилу, на лодку оперработник прибывал за несколько часов до отхода, на начальничьем УАЗе.
Однако Саша не торопился и вместе с нами балагурил на площадке перед отделом, тем более, что было время обеденного перерыва.
— Не пора ли тебе на лодку, паренек,— поинтересовался пунктуальный в таких делах мой наставник капитан 3 ранга Петров.
— А куда мне спешить, без меня не уйдут! — смеется Лазебный. Старпома предупредил, чтоб позвонил нашему дежурному. Через пять минут после звонка я на борту. Вахтенный! — обращается он к стоящему на крыльце матросу,— с триста седьмой меня не спрашивали?
— Никак нет, товарищ капитан-лейтенант!
— Смотри у меня, не проворонь! — бросает ему Саша и начинает травить очередную байку.
В это время кто-то из присутствующих замечает лодку, следующую по заливу в сопровождении буксиров к выходу из базы.
— Не твои ли это уходят, Саня? — показывает он на корабль.
Некоторое время Лазебный пристально вглядывается в проходящую субмарину, а затем, матерясь и размахивая зажатой в руке шкатулкой с шифрами, бросается к стоящему на площадке дежурному УАЗУ. Как всегда в таких случаях, тот не заводится, и из машины слышатся вопли и стенания разъяренного капитан-лейтенанта.
Наконец двигатель запускается, и автомобиль, подпрыгивая на ухабах, уносится в сторону базы.
Через несколько минут, вслед за величаво скользящей по глади залива подлодкой, на всех парах несется разъездной катер. Поровнявшись с ней он сбрасывает ход, и по сброшенному с корабля штормтрапу, оскальзываясь и держа шкатулку в зубах, Саша карабкается на его борт.
— Это никак Лазебный снова чудит? — басисто раздается за нашими спинами.
Оборачиваемся. На крыльце отдела стоит наш начальник, контр — адмирал Худяков, с заместителем.
— После возвращения наказать! — бросает Василий Ефимович заму и величаво шествует мимо нас к своей "Волге".
Героем второго происшествия стал один из заслуженных ветеранов отдела, капитан 3 ранга Мариоз Галимович Габидулин, по кличке "Абдула"
Однако в отличие от Лазебного, который пострадал от собственной безалаберности, он стал жертвой розыгрыша своего близкого приятеля, капитана 3 ранга Василия Мефодьевича Гуменюка , имевшего прозвище "Тарапунька".
К слову, оба наших ветерана отличались неистощимой фантазией в такого рода делах и подшучивали друг над другом постоянно, причем иногда довольно жестоко.
В последний раз их "пикировка" закончилась в пользу Гуменюка и состояла в следующем.
Во время обеда в кают — компании Габидулин на несколько минут отошел к вестовым, и в это время Гуменюк высыпал ему в рассольник почти весь перец, находившийся в розетке со специями.
Ничего не подозревающий Галимыч вернулся к столу и поскольку был голоден, успел хлебнуть несколько ложек этой адской смеси, прежде чем почувствовал ее вкус. Глаза его вылезли из орбит, а из перехваченного спазмой горла стали вырываться нечленораздельные звуки, отдаленно напоминающие человеческую речь. Затем капитан 3 ранга рысью выскочил в умывальник и вернулся оттуда с красным как помидор лицом.
— В чем дело? — невозмутимо потребляя рассольник, поинтересовался Мефодьевич,— обжегся, что ли?
— Ну погоди хохол, ты еще не так ошпаришься, дай время, — просипел Габидулин, с опаской принимаясь за второе блюдо.
— Кхы, кхы, кхы,— захлебывается смехом Гуменюк.
Уже через час, как ни в чем ни бывало, приятели весело балагуря, допекают Колю Матяева за отпущенные им рыжие усы. Но мы знаем, что Габидулин в долгу не останется и с нетерпением ждем, как он расквитается с Гуменюком.
Происходит это через несколько дней, в момент, когда Мефодьевича неожиданно вызывает адмирал по какой-то срочной надобности.
Уходя, он забывает закрыть сейф, что немедленно используется Галимычем.
Капитан 3 ранга достает из ящика стола яркую новогоднюю хлопушку, запихивает ее под кипу лежащих в сейфе дел, а ее шнур укрепляет на внутренней стороне дверцы по принципу растяжки, после чего, подмигнув мне, невозмутимо занимается писаниной.
Через некоторое время в кабинете появляется что-то напевающий Мефодьевич с папкой в руках, подходит к сейфу и распахивает его дверцу. Следует оглушительный взрыв, сопровождающийся снопом огня, дыма и воплем перепуганного Гуменюка.
В кабинет вбегают ничего не понимающие сотрудники отдела Матяев с Минченко, за ними появляется начальник — капитан 2 ранга Лисицын.
— Что тут у вас за война? — спрашивает он, невозмутимо дымя сигаретой.
— Да вот,— указывает Габидулин на обсыпанного разноцветным конфетти приятеля,— разной херни в сейф напихал, а она взрывается, работать мешает.
— Ну, как же так, батенька, поосторожней надо быть, — назидательно произносит начальник и уходит к себе.
На несколько минут в кабинете воцаряется тишина, а затем все начинают хохотать.
— Твоя взяла, татарин, — хрипло произносит Гуменюк, стряхивая с лысины конфетти.
— Это тебе Вася за перец, ты уж не сердись, — ласково бормочет Габидулин, продолжая работать с документом.
И вот он уходит на боевую службу.
В отличие от Лазебного, Мариоз Галимович как всегда хмур и сосредоточен. Он несколько раз сам звонит на лодку и уточняет время выхода.
На доклад к Худякову ему идти к пятнадцати часам. Мы посещаем камбуз и, отобедав, возвращаемся в отдел. Там Габидулин еще раз проверяет содержимое своей секретной шкатулки, после чего запирает ее в стол.
— Миша, а чаю, ты взял? — обращается к нему Гуменюк. Мишей он называет приятеля в периоды благодушия, которые наступают между ними после очередной подначки.
Габидулин хмурит свои густые брови и на минуту задумывается.
— Взял, но запас не помешает.
— Ну, так докупи в кафе, туда как раз цейлонский привезли, — заботливо произносит Гуменюк.
Как только приятель уходит за чаем, он стучит кулаком в стену и в кабинете появляется капитан-лейтенант Дятчик с молотком и несколькими гвоздями, которые они быстро заколачивают в нижнюю планку стола, находящуюся под ящиком со шкатулкой.
После этого Веня исчезает, а Мефодьевич, напевая что-то про Галю, которую козаки увезли с собою, расхаживает по кабинету, время от времени поглядывая в окно.
Минут через десять появляется Габидулин с десятком пачек чая в пакете и на пробу сразу же заваривает одну из них.
— Миша, а ты не опоздаешь на доклад? — интересуется Гуменюк и смотрит на часы. Уже половина третьего.
