Он пришел сюда не говорить.
— Меня зовут Линус, — я решил пока не говорить про титул, парень и так взведен, как пружина, — Я здесь живу. Тебе нравится тут? Ты уже видел море?
Молчание. В транс он что ли впал?
— Ты умеешь говорить? На имперском говоришь?
Несмотря на то, что в роду ван-Вортов изучению языков всегда уделяли много внимания, у меня был врожденный иммунитет против любых языков. По-кайхиттенски я знал всего фраз пять, причем смысл у них был не очень подходящий, по крайней мере для голого мужчины, сидящего в ванной.
Он перехватил поудобнее свое оружие и сделал еще один плавный шаг по направлению
ко мне. Походка у него была бесшумной, точно дикий кот. И по тому, как он сделал этот шаг я понял, что махать своей железякой он умеет. И видимо, хорошо. Коготки у нашего кота были серьезные.
"Не кот, — поправил я сам себя, дружелюбно улыбаясь, — Скорее, котенок. Но, кажется, чертовски сердитый котенок..."
— Убери пожалуйста эту штуку, — я указал на меч, — Я привык пользоваться куда меньшей бритвой. Давай поговорим.
Кажется, он зашипел. Говорить явно не расположен. Не затем пришел.
В глазах медленно тает ледяной огонек ярости. В таком состоянии человек бросается в бой не рассуждая.
У меня появилось такое ощущение, словно я стою перед роющим землю копытом быком.
— Давай я вылезу отсюда, налью нам обоим вина и мы поговорим, тихо и спокойно, как
взрослые люди, да?
Космос сожри меня с потрохами, ведь с самого начала знал! Как чувствовал... А теперь что? Только потасовки не хватало. Не сломать бы ему чего-то ненароком... Тощий и руки тонкие, устрою ему пару переломов — тогда что?
"Или сам останешься лежать тут, — мерзко хихикнул голос, — У него острая штука, может
занести инфекцию."
— Можно мне вылезти?
Он молчал. И почему-то не бил. Но я понял, что осталось немного. Будто невидимая стрелка, вертящаяся у него в голове, уже входила в красный сектор на шкале. Этот сектор назывался "Смерть Линуса ван-Ворта".
— Спокойно, — я выставил руки ладонями вперед, жест, демонстрирующий безопасность и
готовность к диалогу. Наверно, у кайхиттенов какие-то другие жесты, — Слушай, это ведь
в конце концов невежливо — зарубить хозяина дома в ванне!
Кайхиттен сделал еще шаг и я сразу понял, что этот шаг последний. Сейчас ударит. И положение паршивое!.. Из ванны не выскочишь, вода как-никак. Придется уклоняться, он тогда запросто может разбить ванну пополам, тоже неприятно.
Но он не ударил. Сделал свой последний шаг, потом его зеленые глаза вдруг уставились
на что-то ниже моего лица, пару раз моргнули длинными темными ресницами и снова встретились с моими. Но теперь в них было... Я задумался. Нерешительность? Страх? Что за черт... Что ж его так напугало? Сидит голый человек в ванне... Я тоже кинул взгляд вниз. И вроде понял.
— Я вылажу, — улыбнулся я как можно более мирно, — Опусти оружие.
Я встал на ноги, пенная вода схлынула, оставив меня нагишом. Животом надо бы заняться, — недовольно подумал я, глядя на себя, — Апполон сельский...
Мальчишка, увидев меня целиком, вдруг вздрогнул и поддался назад, его щеки порозовели. Слабое место?.. Я не прекращал улыбаться.
— В чем дело? Кажется, мы остановились на том, что ты хотел разрубить меня на пару кусков, так ведь? Ну что же?..
Он смотрел на меня, а я думал, как, оказывается, широко могут открываться эти зеленые глаза. Бушующая в них ярость смешалась едва ли не с ужасом, изумрудное пламя горело, но уже не обжигало.
На щеках неожиданно возникли пунцовые пятна. Да, котенок, может махать своей железякой ты и умеешь, а вот краснеешь просто невероятно, как гимназистка. Ну нельзя же быть таким впечатлительным! Вот тебе и варвар...
Я ухмыльнулся — нарочито нагло, обезоруживающе.
Самодовольная такая уверенная ухмылочка, оскал породистого лица а-ля Сам Граф ван-Ворт, с бесенятами в глазах. Эту улыбку я отрепетировал еще в юношеские годы на Герхане. Действовала она всегда.
Эта улыбка подействовала на него сильнее, чем мог бы подействовать ствол логгера, смотрящий в лоб. Впрочем, откуда у меня тут логгер...
Он упустил свой шанс. Прежде, чем меч в его руках перестал дрожать, я одним коротким прыжком перескочил через борт ванны и схватил его за запястье. Он дернулся, но поздно, я уже крепко держал его. Кайхиттен ударил быстро, так быстро, что я даже не успел удивиться. А потом согнулся, чувствуя, как пульсирует глубоко в животе тугой кокон боли. Очень, очень быстрый котенок. И сильный. Он прыгнул ко мне, я увидел несущуюся к лицу руку с неприятно выставленными пальцами. Ну малыш, что ты... Так ведь и убить можно, да? Я перехватил его руку — жестко — он тонко вскрикнул от боли. Ничего, это не серьезно. Опухнет, не больше, кость цела.
Возле моего лица что-то просвистело, что-то тяжелое и нехорошее. Лезвие палаша врезалось в край ванны и со скрежетом снесло сразу половину борта. Вода, только этого и ждавшая, хлынула вниз потоком. Комната сразу стала напоминать каюту тонущего корабля, огромная волна разбилась о стены, схлынула и закружилась водоворотами.
Черт! Прыткий, как молодой бес!
Я аккуратно двинул его тыльной стороной ладони по шее и, пока он считал звезды, всей своей массой потянул вниз, в мыльные волны, гуляющие под нами. Он стал падать легко, как и должен был, но на полпути вдруг выгнулся, невероятно извернулся, так, словно все кости в его теле были сделаны из упругого пластика, вывернул мне руку и вдобавок пнул под колено.
Потрясающая скорость. Кайхиттен, маленькая машина для уничтожения себе подобных.
Я бултыхнулся в воду, поднял небольшую волну и успел хлебнуть немного мыльной воды, прежде, чем вынырнул на поверхность. Это меня разозлило. Кайхиттен или кто, но победить герханца в рукопашной у него не выйдет!
На полу было полно воды, по колено, не меньше. Мыльная пена висела на стенах. Наша потасовка смотрелась донельзя нелепо. Должно быть, со стороны мы выглядели как два плещущихся в бассейне ребенка.
Мальчишка сделал ошибку — вместо того чтобы попытаться добить меня он потянулся к мечу. То ли решил, что отрубить мне голову более надежный способ, то ли просто растерялся и решил вернуться к привычному оружию. В общем, это было его ошибкой. Я вскочил, нанес отвлекающий удар и когда он попытался его сблокировать левой рукой — правая все еще тянулась к палашу — нанес два быстрых удара — в локоть и плечо. Левая рука у него тут же обвисла, я злорадно подумал, что брать ей что-нибудь у него появится желание не раньше завтрашнего дня.
Кайхиттен стиснул зубы от боли, отпустил меч и ударил меня в живот — оттопыренными
пальцами, как в первый раз. Я не сомневался, что ему не составило бы труда прошибить и толстую доску. Но проверять я не собирался. Перехватил его руку на середине движения, вывернул кисть.
— Вонючий пес!.. — взвыл он, пытаясь выгнуться так чтобы высвободить руку. Голос у него был звонкий, ребяческий. Такой не умеет врать. Сказано было на скверном имперском, с резкими окончаниями и неправильным выговором.
Я усмехнулся.
— Осваиваем языки? Быстро.
Он попытался лягнуть меня ногой в пах, но я уже был начеку — отступил на шаг назад, выкрутил руку еще сильнее. Ему очень хотелось застонать, но он сдержался, лишь оскалил зубы. Боль должна быть и в самом деле неприятной. Я-то знал, как трудно сдерживаться, когда рука оказывается в медленно сжимающихся стальных тисках. Но отпустить не мог — мальчишка вполне мог схватиться вновь за меч и тогда, вероятно, мне пришлось бы уже бить в полную силу.
Кайхиттен прорычал еще что-то, моего познания в его диалекте хватило только для того,
чтоб понять — он говорил что-то то ли о моей матери, то ли о бабке. Может, он подразумевал сразу всю женскую линию рода ван-Ворт.
Он резко качнулся вперед и внезапно выгнулся, опять пытаясь треснуть меня ногой, на
этот раз в колено. Ядерный реактор у него что ли внутри... Я вовремя убрал ногу, но позабыл о том, что я стою по колено в мыльной воде, да еще и босиком. Мы упали одновременно, я так и не выпустил его руку. Хлебнув еще немного воды, я вынырнул, сказал, что думаю по поводу этого затянувшегося купания и выудил из водной пучины фыркающего и отплевывающегося кайхиттена. То ли ему было противопоказано купание с мылом, то ли и мне удалось удивить его по части нелитературных выражений в герханском языке, но боевитости в нем сразу убавилось. Кажется, адреналиновая искра, которая зажглась в нем после того, как он пришел в себя, уже затухала. Всклокоченные мокрые волосы, с которых лилась мыльная вода, дрожащее худое тело подростка, бледные губы — вот каким оказался мой соперник. Зеленые глаза беспомощно моргали.
— Борьбу в партере отложим для лучших времен, — чертыхаясь, я открыл свободной рукой дверь и волна понеслась по всему ярусу, с веселым звоном сливаясь по лестнице и вынося мелкий, разбросанный по полу, мусор, — Мне придется убираться здесь дня два. И я потерял единственную ванну! Лучше бы ты сломал мне челюсть.
Судя по глухому сопению, он был не против. Но сейчас мой пленник выглядел куда смирнее — как драчливый кот, которого окунули хорошенько в воду и вынули — мокрого, жалкого, тощего. На всякий случай я распластал его на полу и хорошенько скрутил — на совесть, так, чтоб уже не вырвался. Его лицо оказалось совсем рядом, я почувствовал запах мокрых волос. Глаза сузились в опасные щелочки, но огнем уже не полыхали, губы намертво сомкнулись. Я чуть-чуть повернул его локоть чтобы убедится, что он в сознании и соображает, но кайхиттен лишь отвернул лицо.
Не иначе, вообразил, что оказался в пыточных застенках кровожадного герханца и решил держаться до последнего без стона.
Нас тоже учили в свое время держаться до последнего.
А еще его ощутимо колотил озноб и это было странно. Вода была теплой, воздух на маяке тоже не снижался ниже отметки в двадцать градусов, да и размялись мы неплохо. Может, на его планете теплее? Я не сразу сообразил, что в пылу борьбы не озаботился накинуть хотя бы халат. Наверно, это действительно неприятно — когда тебя плотно держит голый мужчина, в придачу мокрый с ног до головы и покрытый мылом.
Я не удержался от смеха.
— Извини, малыш, сейчас оденусь. Но если я тебя отпущу и ты попробуешь ударить меня еще раз, мне придется сделать тебе больнее. Ты понимаешь меня?
Он молча кивнул.
— Ну хорошо. Вставай.
Я осторожно отпустил его и на всякий случай отошел на пару шагов. Я не был уверен, что обещанию кайхиттена можно верить, даже если считать кивок за обещание. Малыш показал себя неплохим знатоком неожиданных трюков.
Он встал медленно, тихо застонал, когда попытался ощупать руку, шмыгнул носом. Волосы, не очень, но густые, мокрыми зарослями облепили его лицо, даже глаз не видно. Я зачерпнул ковшом воды из остатков ванны, плеснул на себя, смывая мыло, потом одел махровый халат, оказавший залитым до пояса. Вытираться времени не было.
"А о нем ты подумал, боец"?
Действительно, одежда кайхиттена пребывала в очень плачевном состоянии. Она с самого начала была весьма ветхой, теперь же и вовсе превратилась в мокрую набедренную повязку и лохмотья на ногах. Я опять подумал, что ноги у него сложены что надо, не у всякой девушки в его возрасте такие. Выше пояса не осталось вообще ничего — в пылу борьбы я умудрился сорвать оба рукава и распороть почти все швы.
"Дубина ты, Линус. А во что ребенка одеть, ты раньше не подумал? Или считаешь себя Робинзоном, а мальчишку Пятницей, которому хватит и рванья?"
"В следующий раз, когда буду кого-то спасать, сперва запасусь одеждой, — огрызнулся я, — Мне было не до того".
С одеждой все было и в самом деле плачевно. У меня было два комплекта стандартной полевой формы, плюс рабочий комбинезон и парадный мундир с алым шнуром. Все из полипластикового волокна, шитое на многие года. Но не требовалось иметь зоркий глаз чтобы сравнить фигурку мальчишки и мою. Мне было тридцать восемь лет, я был высоким и довольно широкоплечим герханцем. Если он оденет мои штаны, провалиться в штанину... Никакой другой одежды на маяке не было.
— На! — я распахнул халат и с некоторым злорадством отметил, как мальчишка дернулся и отступил на пару шагов, не поднимая на меня глаз. Кажется, моя нагота так и осталась самым сильным оружием на борту маяка. Предрассудки варваров, особенно по части всего, что относится к человеческому телу, иногда просто поражали. Кажется, даже у суровых народов, населявших Землю много веков назад, не было такого невообразимого количества табу, запретов и всего прочего, — Это тебе, одевай. Из твоих лохмотьев получится неплохая половая тряпка.
Чтобы не смущать его, я взял полотенце и обмотал вокруг бедер. Хоть что-то. А то если он и дальше будет так краснеть, точно заработает кровоизлияние в мозг!
К халату он даже руки не протянул. Так и стоял, разглядывая пол рядом со своими ступнями. Кажется, котенок решил-таки поиграть в отважного пленника. На это у меня времени не было.
— Одень это! — я позволил голосу прозвучать резко, так, будто мои голосовые связки были покрыты напылением из металла, — Если не оденешь, придется тебе ночевать снаружи. В этом доме эксгибиционисты не живут.
Он пробормотал что-то на своем языке. Врядли это было благодарностью за проявленную заботу. В общем, малыш явно напрашивался. Я хлопнул его по плечу чтобы отвлечь и одним движением сорвал остатки одежды. Они с послушным треском осели на полу небольшой горкой. Он попытался закрыться руками, но не могу сказать, что у него это хорошо получилось. Зубы пленник стиснул так, что мне показалось, что я слышу их скрип. О Космос, кажется парень боится меня больше, чем всех чудовищ Вселенной!
"Старый дуралей! — с отвращением сказал Линус-два, — Стоишь, здоровый мужик, и чувствуешь свое превосходство перед этим несчастным мокрым ребенком, который и посмотреть на тебя боиться. Сволочь ты, вот что".
И я действительно почувствовал стыд. И даже сияющие доспехи рода ван-Ворт тут ничего поделать не могли.
— Прости, малыш, — я сглотнул, — Я старый, выживший из ума идиот. Одень это, пожалуйста. Обещаю, что не прикоснусь к тебе против твоей воли.
Линус-Два скорчил ехидную гримасу — видно уловил двоякость моей фразы. Но в эту секунду мне было наплевать на этого угнездившегося в душе ворчуна и зануду.
Кайхиттен шелохнулся, неуверенно переступил с ноги на ногу. Я понимал, что он чувствует сейчас. С одной стороны, находится обнаженным перед другим мужчиной — серьезное, очень серьезное табу для варвара. Этот мужчина тоже не далеко ушел от него по части наготы — еще хуже. И в третьих, этот мужчина — герханец, враг. Возможно, в такой ситуации ему оставалось только перерезать себе горло своим же мечом. С другой стороны — принять что-то из рук герханца, да еще взявшего в плен — тоже позор для воина. А малыш явно считал себя воином, это-то я видел.
Самая тяжелая проблема — когда вплетены те невидимые стальные паутинки, которые мы называем верой, моралью, принципами. Когда оказываешься в коконе такой проблемы, без крови из нее не выпутаешься. Очень уж острые они, эти паршивые нити.
