Индульгенция для алхимика.

Подошедший Николас, видя, что Густав стоит над грязным неудачником, проделывая с шоссами непонятные манипуляции, решил удивиться:

— Э... он что, тебе понравился? Думаешь, аббат Сулиус грех мужеложества отпустит?

Глаза побитого филистимлянина, ярко блестящие на черном лице, зажглись откровенным испугом.

— Нет, просто завязать не успел...— справившись со шнуровкой, студиозус откинул полы рясы. И обратился к забияке:

— Ты, видно, не знаешь, что к лицам духовного звания, даже младшим клирикам, без должного уважения прикасаться нельзя? А уж избивать их — тем более. Пожалуй, стоит пожаловаться капеллану барона. Пусть он заживо отпоет. Как тебе такое понравиться?

Рябой малый судорожно сглотнул слюну:

— Нет, господин, не надо! Мне... я... больше — ни за что!

Проныра, поняв, что продолжения не последует, взялся ставить на ноги страдающего одышкой лемура.

— Пусть это послужит тебе уроком, — Шлеймниц поднял к небу указующий перст. — Иди же и молись, грешник, иначе — не видать тебе Царствия Небесного! Прочтешь "Отче наш" — сто раз, не меньше. Тогда и Господь и я, — возможно, мы закроем глаза на твою наглую выходку, — и направился к трактиру, поддерживая Адольфиуса за руку.

Капеллан уже сидел за столом с вновь наполненным кубком вина. Отец Пауль выглядел серьезно.

— Считайте, что вам повезло, — начал он, едва Густав и компания устроились на лавке. — Господин барон согласился помочь, почти не раздумывая. А когда на вас посмотрел, то в решении утвердился, вы ему понравились. Давно не видел, чтобы он смеялся...

Густав и Прош, едва утолив жажду после недавней схватки, изумленно выпучили глаза.

— А он смеялся?

— Да, можно и так сказать, — милитарий, подтверждая слова, еще и кивнул головой. — С тех пор, как леди Корина умерла, он даже не улыбнулся ни разу. А мой рассказ и то, как забавно кланялся этот волосатый пузан, — патер указал на грязного индрика, — здорово его развеселили. Да и посерьезнее причины есть, — патер слегка поморщился. — Старик Готлиб давно просил помощника, да все как-то... и мне служитель не помешает, а то мы с замковым инфирмариусом, отцом Лукасом по очереди службу за дьяка несем.

— А на каких условиях будет проходить обучение? — осторожно поинтересовался студиозус. — Наставник, допустим, согласится по приказу господина Граувица. А что потребует от нас господин барон? Неужели он такой добрый христианин?

Мартинианец хмыкнул.

— Я в тебе не ошибся, юнгерменн, ты сразу мне показался неглупым парнем. Условия... Вы получите келью на двоих, питание в общей трапезной, две кварты вина в день, место на конюшне и кормежку для мула... или кто там у вас... — патер осушил кубок, — а взамен — ты, как алхимик, изготовишь господину барону двадцать гульденов[55] . Не важно, как ты их будешь добывать: мыть золотой песок на ручьях, рубить породу в шахте, делать красители или трансмутировать свинец... До тех пор, пока не выплатишь все до геллера, ты, — ткнул пальцем в студиозуса, — дьякон, приписанный к замку Граубург, отбывающий службу в нашей часовне. Тебе все ясно? — взгляд милитария стал жестким.

Густав задумчиво почесал затылок.

— Двадцать золотых... Однако! Сумма немалая. За такие деньги можно целую библиотеку купить. Книг из пятидесяти...

— Думай, юноша, думай. Местечко, на самом деле, доходное, — капеллан допил кубок и отрицательно покачал головой, в ответ на попытку Николаса подлить добавки. — Вылизывая начальству задницу, на кафедре Ордена, добьешься многого, но научишься малому. Считай, что наша встреча — это Знак Господень. Думай!

В этом с капелланом Шлеймниц был согласен. Подумать следовало хорошенько. До рассвета время еще есть...

ГЛАВА 3

* * *

Солнце опустилось в длинную, узкую темную тучу, оставив на прощание ярко-багряную полосу заката, обещавшую завтра ветреный денек. Потеплело, воздух, после дождя, казался пропитанным сладким ароматом резеды, распустившейся сирени, терпким запахом отцветающих бутонов крушины и конского навоза. Густав и Прош сидели на распиленных дровяных колодах, подле сарая, отпущенного им в качестве места для ночлега, из-за стен которого доносился громкий храп, перемежающийся с неприличными звуками, испускаемыми дрыхнущим Адольфиусом.

Предложение отца Пауля приятели обсудили уже несколько раз. Проныра настаивал на принятии условий, а Шлеймниц — все еще сомневался. Уж больно крупной казалась сумма, обозначенная бароном. В Сецехове ведь отучиться можно всего за полмарки[56] , внесенной в коллегиум в качестве пожертвования. А здесь... если дело не пойдет, то останешься в кабале на всю жизнь. Прош напротив, расписывал будущее яркими красками. Ему, как прирожденному дельцу, уже вкусившему алхимического золота, все казалось простым и ясным: студиозус делает, а он — реализует. Ведь именно благодаря его стараниям в подкладке плащей зашито два полноценных талера[57] . И это — не считая трех десятков крейцеров, бряцавших в кошельке. Такая сумма, за пару лет набранная в условиях строгого монастырского контроля финансов, являлась отличной характеристикой деловой сметки фамулуса. А уж если у Проныры будут развязаны руки... полновесные гульдены потекут рекой.

На Лимбус тихо опускалась ночь, жители Края Ада не торопясь готовились отойти ко сну. В небе на востоке заблестели первые огоньки созвездия святого Леввея, широкой белой полосой разгорался Путь Христа, в зените мягко светилась небула Двенадцати Апостолов... Густав тяжко вздохнул. В "Астрогностике" Иринея Севильского утверждалось, что на Прародине звезды совершенно другие, совсем не способные указывать на благоприятные или предостерегающие обстоятельства. Жаль, что под рукой нет таблиц. Тогда он смог бы хоть сколько-то узнать, что пророчат небесные светила...

Шлеймниц громко чихнул.

— Пошли спать, пока не простудились. Глядишь, с утра Господь надоумит, что нам делать, — поднялся и направился к сараю.

— Пошли, — согласился Николас. Душевные терзания товарища он понимал, но не одобрял. Двадцать гульденов! Ха! Даже при худшем раскладе эту сумму он поднимет за пару лет. Был бы только хороший лаборариум да материалы... А для поступления на университетскую кафедру и рукоположению в священники, Гусь должен отслужить дьяком три года. Так что год в запасе имеется, даже больше. Тут, возможно, дело в другом, о чем они сегодня не говорили... Студент, верно, думает, что его сестра в Ржечи. Раз отец настоятель настойчиво рекомендовал идти в Сецехов. А они заворачивают совсем в другую сторону. Видимо, лелеет идиотскую мысль о встрече. Один раз доминиканцев обставил, считает, получится снова. Ага! Сколько таких умников на кострах сгорело? Нет, сейчас, чем дальше от Элизы, тем лучше спать. В конце концов, сменит в Эйзенахе условный знак, чтоб она или Йозеф потом сообразили где искать. Эту мысль следует до Гуся донести. На всякий случай...

Ночь прошла беспокойно. В углу сарая копошились мыши, громко ворочался протрезвевший обезьян, с крыши капало, отвратительно воняло перепревшим прошлогодним сеном... Густав забылся тревожным сном, перемежающимся с кошмарами, лишь под утро. И, как всегда, стоило ему лишь закрыть глаза, кто-то бахнул дверью, холодный воздух ожег голые ступни, по векам ударили первые лучи солнца, а голос отца Пауля саданул по ушам не хуже Глориозы[58] .

— Подъем, юнгерменны! — студиозус почувствовал ощутимый шлепок по мягкому месту. — Пора вставать, начинается новый день! — бодрости в патере хватило бы на пятерых. Словно и не пил вчера...

Шлеймниц хотел, было, перевернуться на другой бок, объявить милитарию, что они идут к Колючим Горам и спать дальше, но... из памяти о сновидениях всплыло избитое, перекошенное лицо сестры, корчащийся на челюстном крюке Йозеф, он сам, бредущий по какой-то выжженной деревне, Адольф и Проныра, умирающие от голода, такие, как он их встретил тогда, подле Безансона...

Произошло это при возвращении Густава из паломничества в Сантьяго-де-Компостелло, на которое будущего алхимика благословил не только отец Сулиус, но и комтур Ордена, магистр Эдгар фон Райн. Его Преосвященство нашел юношу и еще трех студиозусов коллегиума готовыми к принятию чина субминистратума, а потому, им пришло время отправиться в Путь Святой Благодати, который должен пройти каждый алхимик, перед рукоположением в законные служители Ордена Лулла. На них водрузили шляпы, с нашитыми по полям ракушками, и, помолясь, выпроводили в дорогу.

В Галисию студиозусы прибыли через месяц, как раз накануне двадцать пятого июля[58.1] . Лето в тот год выдалось жарким: реки превратились в неглубокие ручьи, воняющие тухлой рыбой, на севере горели леса, заволакивая дымной пеленой виноградные долины, в Реймсе, Париже и Орлеане голодные жители переловили всех собак и кошек и, принялись за крыс. По этой причине, из-за болезни, задержавшийся в Бургосе студиозус, решил возвращаться не по Турской дороге, а взять южнее, выйти на Поденский тракт, через Муассак, Ле-Пюи, Безансон и Констанц добраться до Аугсбурга, а там уже и до Тюрингии.

Много он от этого не выиграл. Сеньоры и купцы никак не могли договориться между собой, юг голодал так же, как и север. На воротах попадавшихся в пути деревень, крупными буквами было написано: 'Еды нет'. Или — нарисован перечеркнутый свиной окорок. Густава выручал только креденциал[58.2] аббатства, предъявив который, он мог получить скудное пропитание в странноприимных домах монастырей. А в Бургундии, пожалуй, дела обстояли хуже всего. По дороге к Безансону, свежие холмики с крестами встречались через каждые пятьдесят ярдов, жители бежали из голодающего города, надеясь найти провиант в небольших сеньориях или аббатствах. И умирали, лишившись сил, так и не добравшись до мест, где можно раздобыть кусок хлеба.

Свернув за очередной поворот, алхимик едва не столкнулся с низкорослой мужской фигурой, закутанной в изодранный плащ непонятного цвета, и, державшей на руках одетого в какие-то тряпки ребенка, судя по росту, лет четырех-пяти.

— Вина... и хлеба, — пропищала фигура тонким фальцетом. — Прошу Вас, ради Господа, мой сын умирает от голода...

Таких попрошаек на дороге встречалось множество. Но тут... что-то заставило Шлеймница остановиться. То ли умоляющий голос, полный отчаяния, то ли блеснувшие на солнце стекла очков, то ли внезапно проснувшееся сострадание... неизвестно. Провизии у Густава почти не осталось. Только полученный в аббатстве Асе дорожный паек: половина круга сыра, квадрига черного хлеба и маленький кусочек копченого сала. В Безансоне, в монастыре святого Павла, получить еду студиозус не рассчитывал. А значит, ближайшее место, где его покормят — это аббатство Монбенуа, до которого топать около сорока миль, два дня, минимум.

Алхимик осмотрел незнакомца. Тот отличался от покойника только тем, что самостоятельно держался на ногах. Волосы на голове вылезли, обтянутый синеватой кожей череп покрыт струпьями; почерневшие глаза ввалились вглубь орбит; нос заострился, из ощеренного рта торчали кривые желтые зубы... запах тоже... аромат ландышей не напоминал. Обтянутые кожей ребра, выглядывающие сквозь прорехи в плаще, почти атрофированные мышцы на руках и ногах, а так же приросший к позвоночнику живот, придавали ему едва ли не полное сходство с известным анатомическим пособием...

Субминистратум протер глаза, откидывая прочь остатки кошмара.

— Да, дом патер. Уже проснулись. Дайте немного времени на сборы... Мы... мы согласны с предложением господина барона...

* * *

Возвращение приятелей в Эйзенах оказалось хоть и не триумфальным, но гораздо более комфортным, нежели исход из него. Как только они выехали на относительно твердую дорогу, а ноги перестали разъезжаться в грязи, перемешанной повозками и лошадьми, приятелей окликнул возница последнего, пятого фургона, (за которым плелась троица), и, пригласил их рассаживаться внутри.

Эммерик (так звали кучера), молодой, кудрявый, нескладный дылда, растолкал своего уснувшего товарища, обозного повара и провиантера Ханса Две Руки, достал из-под лавки кусок сыра и бурдюк вина, жестом фокусника выудил из котомки пару деревянных кружек, после чего, предложил выпить "за знакомство". Компания была не прочь, особенно, страдавший похмельем Адольфиус. Возница и повар уважительно поцокали языком, глядя, как обезьян расправляется с первой кружкой, накапали себе, выпили, отрезали сыра, и, приступили к беседе.

Основное участие в ней принимал Николас, поскольку Густав, утомленный бессонной ночью и тяжелой дорогой, после второго стакана присоединился к Хансу и лемуру, то есть — задремал, слушая разговор сквозь мягкое облако наплывающего сна. Проныра чесал языком, рассказывая о жизни в Аллендорфе, о своем гешефте, выложил последние Тюрингинские сплетни, услышанные от рыжего Михаэля... а взамен — выспрашивал про владения барона, характер старого алхимика — Наставника, чем кормят на общей кухне, кто из девок самая красивая, а кто — не прочь прогуляться на сеновал...

Студиозус проснулся от громких возгласов, почти уже в городских воротах. Оказалось, возмущался фамулус, недовольный увеличением таксы посещения метрополии в праздничные дни. Слегка поругавшись со сборщиком, Прош заплатил пфенниг, получил пару жетонов — разрешений и, они, наконец, проехали сквозь башенный коридор.