Раскачивание чуть ускорилось, и изо рта мамы вдруг вырвался короткий вскрик, похожий на быстро выдохнутое слово "нет". Сразу же из темноты, разбавленной лишь слабым светом свечи или ночника, вынырнула огромная кисть руки с обручальным кольцом на пальце и крепко зажала ей рот, а голос откуда-то из недр комнаты коротко приказал:
— Тсс!
Самым пугающим было то, что я ничего не видел, кроме лица и руки, остальное скрывалось в плотной темноте, как в чернилах. Рука убралась, а лицо продолжало раскачиваться, все быстрее и быстрее, все чаще дыша, и дыхание чуть заметно отдавало стоном. Это длилось долго, так долго, что страх во мне улегся и сменился другим чувством, которое я не мог разгадать. Это было что-то из снов, тревожное, без названия и — странно! — чем-то похожее на то, что я ощутил при виде начинающегося пожара. Оно шло из того же участка мозга, что и наслаждение зрелищем огня, и даже теплый, изводящий страх на пороге комнаты дворника, когда я увидел ремень.
Ровное движение снова ускорилось, и вдруг из темноты донесся сдавленный, негромкий возглас: "А-а-а!..". По маминому лицу струился пот, но выражение его сразу смягчилось, глаза стали прежними, лучистыми и мягкими, а мерное раскачивание затухло и сошло на нет.
Я попятился от двери и на цыпочках, чувствуя быстрые волны мурашек в онемевших коленках, побежал в свою комнату и скользнул по одеяло. Через минуту по коридору прошлепали к ванной босые уверенные шаги, зашумела вода, а я лежал, придавленный странной картиной, крепко отпечатавшейся в памяти, и мелко трясся то ли от страха, то ли от возбуждения. Мне хотелось понять, что случилось там, за дверью, и хотелось увидеть это еще раз. В ту ночь я так и не заснул.
Ровно через сутки, в то же время, я снова подполз робким червячком к заветной скважине и испытал новый шок: лицо было перевернуто вверх тормашками, напряженно запрокинуто, с закрытыми глазами и оскаленным ртом, и лишь движение осталось прежним, ровным и даже успокаивающим, словно ход поезда глубокой ночью мимо одинаковых полустанков.
Однако в этот раз что-то нарушилось, тихий голос неожиданно сказал: "Сейчас, погоди...", зашуршала материя, и я, сразу ослепший и оглохший от ужаса, превращенный этим ужасом в крохотное, пулей летящее от опасности животное, успел домчаться до своей кровати и скрыться в ней прежде, чем "папа" выглянул в коридор.
Опять же — не знаю, что стало бы со мной, увидь он меня там, под дверью. Но я остался не пойманным, хотя сердце и грозило выскочить из меня и упрыгать мячиком прочь, в безопасность. До утра мне снились жуткие сны с темными извилистыми коридорами, погонями и страшными лицами, висящими в воздухе.
А утром я уже смотрел на своих родителей иначе. "Папа", как обычно, выдал мне деньги на мороженое, глядя со спокойной доброжелательностью, как я прячу бумажки в карман штанов. Мама придвинула чашку кофе и улыбнулась нормальной человеческой улыбкой, но в моих глазах она была куклой — механической куклой, а "папа" — мотором, приводящим эту куклу в движение. Оба они как бы перестали быть людьми, и я подумал, что, наверное, во всех запретах есть смысл, раз их нарушение так переворачивает мозги.
Больше я не подглядывал, помня о своем ночном ужасе убегающего животного, но каждый вечер, стоило мне лечь и укрыться одеялом, картинка всплывала в памяти и дразнила, посмеиваясь.
Я хотел или признаться, или забыть об этом, но ни того, ни другого сделать не мог. И однажды, поздней осенью, в ветреный и дождливый день, сел в автобус и поехал на свою старую фабричную окраину.
Двор был пуст, а дом потемнел от дождя и казался изношенным, грязным, тесным и набитым людьми, как селедками — даже странно, что когда-то я любовался здесь игрой облаков в грозовом небе, стоя завороженно у подъездного окна. На четыре звонка в дверь открыл удивленный дворник:
— Эрик?.. Тебе кого?
— Вас, — я переступил через порог и вдохнул знакомый квартирный запах. — Можно?
Он провел меня в свою неизменившуюся комнату и усадил возле стола:
— Извини, брат, к чаю ничего нет. Да и чая — тоже.
Я сжал кулаки, глядя в пол и чувствуя, что краснею, и медленно выговорил:
— Понимаете, я пришел, чтобы... Помните, вы говорили: это не для того, чтобы наказать за сарайчик, а для того, чтобы в будущем мне не захотелось поджечь квартиру?
— Ну, помню, — он сел напротив и с любопытством уставился на меня.
— А если дело касается не поджогов, а... Ну, если я сделал что-то запрещенное, и меня никто за этим не поймал, мне ведь может захотеться и дальше этим заниматься? — я понимал, что говорю путано, но ничего не мог сделать.
— В общем, да, вполне может, — осторожно согласился дворник.
— Но я не могу признаться, — я поднял на него глаза. — И перестать не могу!
— Так ты со мной посоветоваться пришел, что ли?
— Не совсем.
— А чего же ты хочешь?
— Вы можете... ну, вы можете снова меня... как тогда?
Дворник изумленно откинулся на спинку стула:
— Ну ты даешь, брат... Тебе что — понравилось?!
— Нет.
— Ты пойми, это ведь не я, это — квартира решила. А мне-то самому зачем? Не было у тебя отца, вот и выбрали меня, просто выбрали, как на собрании!
— Я могу вам заплатить.
— Слушай, — он потрепал меня по коленке, — на самом деле, мне даже было тебя жалко, правда. Уж больно ты был тогда маленький и несчастный, прямо как зверек.
— Я могу заплатить, — повторил я. — У меня есть три служебных талона.
— Служебных? — дворник почесал голову. — Ну, не знаю. Это такие желтые, да?.. Эрик, да ты хоть объясни, для чего тебе это надо!
— Я же объяснил...
— Да странное какое-то объяснение! — он вспомнил о талонах и покачал головой. — Хорошо. И что — прямо сегодня? Сейчас?
— Да.
— А родители если заметят?
— Я перед ними голый не бегаю.
Дворник досадливо крякнул, встал и вытянул из штанов ремень:
— Ну, давай, что ли... Знал бы я еще, что ты там натворил...
— Крал деньги и ходил на ту сторону, в специальный городок. И еще кое-что, но это я не скажу.
Он свистнул:
— А зачем? Ходил-то зачем? Там особый режим, тебя и пристрелить могли... Хотя нет, тебя — вряд ли.
— А что там? — я взялся за верхнюю пуговицу своих штанов.
— Там?.. Погоди, дверь запру. Там, понимаешь, держат людей, которые... ну, вот как ты, только взрослые. Но они не платят талонами за порку, потому что не понимают, что неправы.
— Они хотят поджечь квартиру?
— В некотором роде — да, — он резко рассек ремнем воздух. — Ты не передумал? Тогда ложись на кушетку. Ой, горе мне, горе...
Через двадцать минут я уже спускался по пологой улице к автобусной остановке. Не знаю, что подумал обо мне дворник — лицо у него было очень озадаченное. Но талоны свои он отработал честно, тут без претензий, я даже не был уверен, что смогу сидеть в автобусе. И — что самое странное — на душе у меня здорово полегчало, все проблемы словно отодвинулись на второй план, и я подумал с блаженным чувством выполненного долга: "Меня не поймали, но я все равно наказан. Это была плата за запреты, которые я нарушил. Теперь меня можно и простить".
Уже позже, через несколько дней, я вдруг понял, что платил вовсе не за боль, а именно за облегчение, за свободу и покой, за избавление от мук не то совести, не то страха. Все это прошло вместе с оставленными ремнем следами, и даже родители перестали казаться куклами, они снова были моими отцом и матерью — любимыми.
А солнечной зимой, под конец января, в моей жизни появилась Хиля.
* * *
— Сколько вам лет? — неожиданно поинтересовался Голес, пристально рассматривая Полину. — Пятнадцать? Шестнадцать? Кем вы приходитесь этой бабушке?
— Шестнадцать. Мы соседи. Я ее всю жизнь знаю, — девушка слабо улыбнулась. — Можно сказать, она моя няня. В общем — люблю я ее.
— Любите — это хорошо, — покивал дознаватель. — И изложили вы все очень толково. А вот найдем мы вашу няню или нет, сказать не могу. Как повезет. Со стариками всегда так — наудачу.
— Почему же?..
— Она, когда в магазин ходит, социальную карточку с собой берет?
— Нет, зачем? Только талоны и деньги.
— Вот видите. А стало с сердцем плохо, упала на улице, головой ударилась — и все. Карточки нет, память отшибло, а на лицо они ведь похожи, и занести ее в другой район могло запросто.
— Кто похож?
— Ну, старушки.
— Это для вас, может быть, — Полина обиделась, — а для меня тетя Аня одна на свете такая.
Голес сочувственно вздохнул:
— Конечно. Но это поможет следствию только в том случае, если вы лично будете ездить со мной по социальным приютам, домам инвалидов, моргам и другим учреждениям, куда могла попасть ваша бабушка. А вы не будете, верно? Там мало приятного.
— Если будет надо — и поеду!
— Если будет надо, я вас сам вызову. А пока мой вам добрый совет: поищите ее сегодня сами, своими силами, а завтра утром, на свежую голову, приходите сюда — если не найдете, конечно. И принесите ее фотографию, можно маленькую, но главное — поновее. Нам важно, как ваша бабушка выглядит с е й ч а с. И разузнайте, как ее фамилия.
— Хорошо, — Полина убито кивнула.
— Если получится, найдите ее соцкарточку и тоже принесите.
— Вот это не обещаю: она заперла комнату...
Я слушал их, странно спокойный, расслабленный, медленно тающий от какого-то всеобъемлющего предчувствия конца, словно через минуту над Управлением должна была разорваться атомная бомба.
Мне хотелось даже не крикнуть, а шепнуть, низко наклонившись к маленькому розовому уху Полины: "Пойдем отсюда. Я обещаю, что найду твою старушку, только пойдем, не надо больше тут оставаться!". Ухо было заманчиво близко, темная прядь волос лежала за ним, удобно устроившись в теплой ложбинке, словно дужка очков.
Мы поднялись, прощаясь, и Голес неожиданно взял крошечную кисть девушки и коснулся ее губами. За дверью, в коридоре, заскрипели под чьей-то тяжестью доски пола, я вздрогнул. Наверное, что-то отразилось на моем лице, потому что дознаватель, отпустив руку Полины, вопросительно на меня уставился:
— Вы...
— Нет, нет, — я улыбнулся. — Просто нервничаю.
— А кто повредил вам глаз? — он прищурился.
— Никто. Я наткнулся на проволоку.
— На проволоку? — удивился Голес, и его мягкое лицо, сшитое из набивных розовых подушечек, неожиданно сделалось плотным и даже жестким. — А где у нас проволока на улицах?.. Признавайтесь, на вас напали? Ткнули шилом? Ведь верно — зачем вы запираетесь?
На этот раз удивился я:
— Каким шилом?..
Он укоризненно покачал головой и сказал Полине:
— Вот представляете? Люди сами покрывают преступников. То ли мести боятся, то ли думают, что мы станем таскать их на допросы... Недавно в четвертом районе ограбили молодого парня, рабочего — отняли всю зарплату, талоны, даже социальную карточку. А чтобы не сопротивлялся, воткнули шило в глаз. Тоже, кстати, в левый. И что вы думаете? Пока я из него все это вытянул — семь потов сошло. Упал, говорит, и напоролся на ограду. Я спрашиваю: где у нас такая ограда? Молчит. Гордость не позволяла признаться, что сладили с ним какие-то подонки. Мол, я молодой, сильный, а повалили, как ребенка... Ох уж мне эта гордость! Неужели не ясно, что против лома нет приема? То есть, против шила...
Шаги в коридоре приближались, и я готов был на все, даже выдумать несуществующих бандитов, лишь бы уйти отсюда и не столкнуться нос к ному со своей жертвой. Некстати вспомнилось: я сказал врачу (и медсестра, и роженица это могут подтвердить), что меня пытались ограбить. А если Голес вызовет их?.. Не отвертишься. Все равно не отвертишься. Если врешь — ври до конца.
— Ну... в общем, да.
— Видите! — Голес все еще обращался к Полине. — Нет, вы видите!
Девушка сочувственно покивала и оглянулась на меня, как мать на ребенка, скрывшего победу на школьной олимпиаде по математике.
Шаги были уже совсем близко. И тут меня осенило. Даже не осенило, просто инстинкт убегающего животного обрел вдруг конкретные очертания.
— Я пытался задержать вора, — сказал я и удивился, до чего естественно звучит мой голос. — Он убегал по улице с курткой, я схватил его за руку, а он развернулся и...
— С чем? С курткой? — Голес впился в меня глазами, как когтями. — Это точно?..
— Да. Это была синяя ватная куртка, я хорошо разглядел.
Полина нахмурилась. Что у меня в свертке, она, конечно, не знала. Но врачу я, кажется, об этом сказал. Или не сказал?.. Все равно — лучше потерять куртку, чем свободу. Если понадобится, если спросят — отдам, черт с ней. Скажу, что отнял у грабителя. Может, еще и поблагодарят...
— Ах, вот какие дела... — озадаченно пробормотал дознаватель. — Значит, это все одна компания...
Дверь открылась, и я, обернувшись, увидел того человека из магазина — впрочем, как и ожидал. Он был без пальто и шапки, в сером костюме, из-под которого выглядывала серая же рубашка. И лицо его, растерянное, с седыми нитками на висках, показалось мне сероватым, в тон одежде.
— Хорошо, что вы не ушли, — сухо и деловито обратился к нему Голес. — Выяснились новые обстоятельства. Вот этот человек, — кивок в мою сторону, — пытался поймать вора и лишился глаза.
Обворованный уставился на меня, не узнавая. Какая все-таки сила таится в обычных словах! Стоило дознавателю дать мне характеристику, вслух назвать меня чуть ли не героем, как перед глазами жертвы тут же повисла непроницаемая пелена — теперь, даже если в его мозгу и мелькнуло какое-то подозрение на мой счет, оно рассеялось без остатка. А ведь он хоть секунду, но видел меня в магазине, если вообще способен что-то видеть! Я не тень, я — человек, причем довольно высокого роста, с широкими плечами, и если не лицо, то хотя бы фигуру мою запомнить можно.
Слова меняют суть вещей. Может быть, теперь даже продавщица Ивкина начнет вспоминать, что видела, как я пошел з а в о р о м, а не за жертвой — уж наверняка Голес подскажет ей верное направление мыслей, поскольку перед ним — такая же пелена. А все — глаз.
Их логика проста: кто-то выкалывает людям глаза на улице и отнимает деньги и документы, таких случаев было уже несколько, и я — просто еще одна жертва. А раз так — я не могу быть вором, ведь наверняка и близко не подхожу под описание бандита с шилом, лежащее в толстой папке с надписью "Уголовное дело Љ..." в сейфе у Голеса. И потом, для чего бандиту выкалывать глаз с е б е?.. То, что мой случай — элементарное совпадение, никому не приходит в голову, я могу сочинить хоть десять разных легенд, но поверят они только одной — нападение.
И вот — я хороший, пытался спасти чужое имущество, остановить преступника, и меня покалечили. Даже жертва моя теперь мне сочувствует, что уж говорить о Полине!..
— Спасибо, — обворованный сердечно пожал мне руку. — Вот оно как вышло... Я уж жалею, что купил эту проклятую куртку! Продавщица как-то подтолкнула, мол берите, а то магазин скоро закроется... Наверное, надо было просто уйти. И с вами ничего бы не случилось. Вы знаете, ведь не в куртке дело, а в том, что у нас вот так, запросто, грабят людей, и это должно прекратиться!.. А вора-то я толком не видел. Пальто, шапка... Лицо вроде небритое...
