И целого мира мало.

Генриха тоже задело, но он по жизни был счастливчиком.

— Таран, таран, выбивайте ворота!— командовал рыцарь, — Конница, уйдите от стен! Все остальные — щиты наизготовку!

Тут со стен посыпались сотнями другие огненные шары, меньшие по размеру. От большинства можно было просто защититься щитом, но, к сожалению, не ото всех.

Неожиданно, стоило только тарану подойти к воротам, они открылись. За ними стояли не просто хорошо вооружённые солдаты и сильные маги. Там стояли минотавры, высотой чуть ли не в два человеческих роста.

Генрих угрожающе стал в боевую стойку.

— Ну, понеслась... — он кинулся к воротам, и вместе с ним и весь его авангард, расчищая дорогу для конницы.

И битва продолжилась.

Кристоф нетерпеливо ходил из стороны в сторону по королевской зале, иногда бурча себе что-нибудь под нос.

Недалеко от него стоял трон, на который он имел полное право сесть и со спокойной душой ждать прихода Генриха, который обещался приехать с докладом. Но король не любил садиться на свой трон, только из нужды, на публике, как от него требуется. Кристоф относился к нему как к реликвии, знаком королевской власти, на который просто так присаживаться нельзя. Он помнил, как на нём восседал его отец, Кристоф I. Времена абсолютной власти короля. Полное подчинение одному человеку, от которого зависела судьба его народа и его страны. Надо сказать, что Кристоф старший с этой ролью справлялся идеально. Сын его плохо помнил. Но то, что отложилось у него в памяти, оставляло о бывшем короле не самое приятное впечатление. Мрачное. Никто в присутствии короля не вёл себя действительно искренно. Впрочем, и перед нынешним королём мало кто говорит честно, лишь подлизывается да выслуживается. Но это две разные вещи. Перед старым королём все буквально трепетали. Боялись даже взглянуть на него. А взболтнуть что-то не то уж точно не осмеливались. Да что взболтнуть, даже подумать нечто, противоречащее взглядам и воле Его величества, никто не мог в его присутствии.

И сын не был исключением. Даже наоборот — он боялся этого человека больше кого-либо другого. И каждый миг, проведённый с ним, давался ему с трудом.

Кристоф помнил своего отца на этом троне. Помнил, каким он был. Помнил, какое дал ему обещание.

— Скажи, сын мой, — обратился к нему однажды отец, как всегда своим официальным тоном — ты хочешь быть королём?

Тогда Кристоф на минутку запнулся, но быстро поборол себя и ответил:

— Да, отец мой.

Старый король уже было хотел уйти, как неожиданно остановился и запнулся сам. Странным, и необычным для себя голосом, он спросил сына:

— А каким королём ты хочешь быть?

Тот, не задумавшись, ответил:

— Лучшим.

Ответ устроил обоих. Более чем.

Не самое лучшее воспоминание...

Но где же Генрих?

И, словно в ответ на его мысли, в зал вошёл рыцарь, собственной персоной, в сопровождении молодого капитана, стремившегося поскорее выслужиться перед королём, и его товарищ Бил. Генрих прихрамывал, а Бил придерживал его, потому первым к Кристофу с докладом пришёл капитан.

— Ваше величайшее величество, — поклонился он королю, — Это успех!

— Да? Ну что ж, отлично. Как всё прошло?

— До безобразия великолепно! Бой окончился с минимальными потерями, с минимальным количеством раненых и огромным количеством пленных! Лучше битвы я в жизни не видел, ваше величество!

— Ой, заткнись-ка, парень, — наконец подошёл Генрих, оборвав разошедшегося подчинённого.

По его виду нетрудно было понять, что всё прошло далеко не так радужно. Рыцарь сделал знак, что хочет поговорить с королём наедине.

— Вы хорошо поработали, господа, — обратился Кристоф к капитану и Билу, — Более подробный доклад мне изложит сер Генрих. Вы свободны. Можете подойти к мажордому за наградой, думаю, она вами заслужена.

— За наградой? — оживился капитан.

— Не бойся парень, много ты не получишь, — уверил того Бил.

Король жестом приказал им выйти. Те, весьма довольные, мигом удалились.

— Ты как? — спросил Кристоф рыцаря.

Генрих лишь отмахнулся и отошёл к скамейке на краю зала.

— Сойдёт, — ответил он, — но могло бы быть и лучше.

— Что же случилось?

— Ну... — рыцарь задумался ненадолго, — Как бы сказать... в принципе, не так уж и плохо: пришли, увидели, надрали всем задницу. Но, есть одно "но". Нам дали отпор. Я имею в виду, реальный отпор, а не так, как это обычно бывает — подрались, испугались и разбежались. Там, в замке, всё было слишком организовано. У нас была целая армия, но из пятнадцати тысяч выжило только девять тысяч. И это в схватке с разбойниками! Тогда уж эти ублюдки — далеко не разбойники, у них есть главари, есть какая-то чёткая цель, многие из них обучены как в военном деле, так и в магии. Они опасны.

— Но вы ведь разобрались с ними, верно?

— Честно, Крис, я не знаю. Мы навели там такой шум, что собираться они не смогут ещё лет десять. Но они не остановятся!

— С чего ты взял?

Генрих тяжело вздохнул и замолк, собираясь с мыслями. Неожиданно его пробрала дрожь.

— Один из них... Главарь, как я понял, он... Боже, даже вспоминать не хочется. Он был самый сильный из них, сжигал моих солдат сотнями, оставляя только пепел, а мне зад поджёг, теперь сто лет сесть не смогу. В общем, он упорно сопротивлялся. Остальные, когда их прижимали, либо сдавались, либо смывались куда подальше. Но нет, этот стоял до конца.

— Доблестный боец, на какой бы стороне он не был, остаётся доблестным бойцом, — прокомментировал Кристоф.

— Так, да не в этом деле. Он, когда исход дела стал ясен, он... сжёг себя. Заживо, вот просто — поднял руки кверху и сгорел! Боги, каким же нужно быт отчаянным фанатиком, чтобы совершить такое...

— Может, он переместился? Как это обычно бывает — вспышка пламени, а через миг его и след простыл.

— Этот парень горел. Он корёжился, кричал, а затем превратился в кусок угля, знаешь, как в камине. Такой большой, вонючий кусок угля. Боги, от одного запаха дурно становится... Эти парни так просто не остановятся.

— Да кто они вообще такие?

— А мне почём знать? Скажем, революционеры.

— Думаешь, он хотят свергнуть короля?

— Нет, они просто так ходили по городам и деревням и подстрекали всех к восстанию! Да, твою задницу, Крис, могут поджарить, как мою.

— Не забывай, с кем говоришь. Я твой друг, но и твой король. Будь добр, не выражайся так.

— Как скажете, сир. Ну что же... в любом случае, мы о них нескоро услышим. А пока у тебя есть заботы поважнее. Воспитание сына, и всё такое.

— Да, верно. Ричард I, звучное имя!

— Ага, благородное, не то что Кристоф.

— Не поверишь, но я такого же мнения. А ты, что будешь дальше делать? Поедешь в Марку, наводить порядок?

— Знаешь, я лучше с тобой побуду. Беспокойно мне. И ожоги нужно залечить.

— Спасибо за беспокойство, конечно, но это излишне.

— Ой, да ладно тебе! Уже повод с другом побыть найти нельзя?

— Такой всегда найдётся, не волнуйся.

Они ещё долго разговаривали друг с другом, сидя на лавочке, о своих, уже почти старческих, делах. О прошлом, о настоящем, а в будущее не заглядывали. А кого оно волнует, это будущее?

Легкомысленно, на первый взгляд, но эти люди слишком много смотрели в будущее, и в основном, с пессимистичной точки зрения. Пусть отвлекутся от дел ненадолго. Их будет ещё очень и очень много.

Сидя в слишком удобном и мягком кресле трудно думать. Собственно, именно такое кресло и было у Чародея. Оно стояло возле камина, излучавшим тепло, что ещё больше мешало умственному процессу. Через пять минут ожесточённой борьбы, маг наконец заснул. Сны ему обычно не снились, за что он был благодарен, так как считал их чем-то несуразным и не имеющим смысла, что они только отвлекают от дел насущных. Предпочитал поэтому принимать снотворное, или специальный чай, однако кресло и камин с лихвой их заменяли.

Спал Чародей недолго. Маг бы и так недолго спал, но покой его был вульгарно нарушен вломившейся ведьмой. На самом деле, она вошла без шума, очень тихо. Однако у Чародея выработалась за многие годы привычка просыпаться от звука крадущихся шагов, а потому такое вторжение не прошло незамеченным.

Ведьма осторожно подошла к магу и решила убедиться, спит он или нет. И задала вопрос, на который просто невозможно было бы ответить;

— Вы уже спите? Ей?

— Уже нет. Спасибо за беспокойство.

— Вы... вы расщедрились на благодарности.

— Стараюсь казаться вежливым. Как вы?

— Я, наверно, должна ответить "хорошо"?

— Меня не волнует, отвечайте как хотите.

— Книгу по этикету прочли?

— Случайно наткнулся. Хотел выбросить. Собственно, после прочтения я её сжёг.

— И зачем только? У вас так много хороших книг, вы все их храните, почему бы и не эту? Ах да, кого интересует этикет.

— Именно. Зачем вы пришли?

Ведьма запнулась на минутку.

— Невежливо медлить с ответом, — щегольнул своим знанием хорошего тона Чародей.

— Мне хотелось бы... спасибо вам.

— Что?

— Говорю, спасибо вам. Хотя и не знаю, стоит ли благодарить за это, или нет, я вообще ничего не могу понять.

— Ну хоть то, что ничего не понимаете, вы можете понять. О чём идёт речь? — отречено, смотря в камин, спросил Чародей.

— Вы меня спасли.

— Ничего подобного и в мыслях не было.

— Помните, вы отговорили меня идти на шабаш?

— Помню.

— Так вот, там... там произошла трагедия.

— Само существование этих жалких ярмарок трагедия.

— Погибли люди, — Лира старалась не замечать реплик мага, — Мои друзья, с теми, с кем я имела дело, общалась, имела привязанность, мои учителя... почти каждый из них. На нас напала какая-то солдатня, ничего не смыслящая в магии, и она разбила нас.

— Какая жалость.

Ведьма не выдержала.

— И это всё, что вы можете сказать? Они были ведьмами и колдунами, такими как я и вы, были моими друзьями!

— Первое: ведёте вы себя как девчёнка, а не ведьма. Второе: у ведьм нет друзей и быть не может. Третье: таких, как я, нет. А если и были, я с ними расправился.

— Боже мой, да вы... удивляюсь, как я вообще с вами живу. Ладно, ладно, хорошо. Как скажете, вы ведь мудрец, маг и волшебник, настолько древний, что вот-вот развалиться на части!

Лира уже срывалась на крик от негодования. Чародей хранил молчание.

— Но всё равно... спасибо. Вы же, как никак, помогли мне избежать неминуемой участи.

— Принесите мне кофе.

— Что?

— Кофе. Напиток такой. Чёрный, с ароматным запахом. Он в кладовке, покопайтесь там.

Ведьма тихо ругнулась и вышла. Маг остался, весьма довольный собой, но не показывающий этого, ждать.

Неожиданно, ведьма ворвалась в комнату, в совершенно другом настроении. В руках у неё была не чашка кофе, а картина.

— Вы рисуете!

Чародей повернулся к ней.

— Что?

— Я нашла в старой кладовке краски и картины!

— С чего вы взяли, что это моё?

— На них ваши подписи! Вот, — она ткнула пальцем в уголок картины, — Маркс Либен. Это ваше имя!

— Ещё и читать умеете. Чёрт, — он рассмотрел подписи и убедился, что на них написано это имя.

— Никогда бы не подумала, что вы можете заниматься живописью! Вы, сухой старик, скряга, и тут такое! Никогда бы не подумала!

— Это не моё.

— А как же, я помню ваше имя!

— Это... это не моё имя.

— Да хватит вам врать, "не моё", "не моё"! Согласитесь уже!

— Так хвали художника, который жил здесь до меня. Маркс фон Либен, или что-то в этом духе. Я не помню точно.

— А вот и нет, я вам не верю!

— Зря. Я вам представился им из чувства такта, а ещё потому, что вы меня достали.

— Но...

Ведьма глядела широко открытыми глазами на высушенное временем лицо Чародея. Откинув в сторону картину, она сплюнула, сказав, перед тем как уйти:

— Обойдётесь без кофе!

И оставила мага в одиночестве. Он лишь устроился поудобней в кресле и, как ни в чём ни бывало, уснул. Такое чувство, что ничто не может тронуть этого человека. А вдруг, это и не человек вовсе? А так, лишь старается им быть? Если так, то старается оно плохо.

Но он был человеком. Самым настоящим из всех. Хотя бы потому, что ему снился самый человеческий сон.

И снился ему Чезаре.

* * * * *

С тех пор прошёл почти год. И всё спокойно было в королевстве, но разве можно сказать наверняка? Люди грабили, убивали, воровали. Некоторых из нас наказывали, некоторых — нет. Разве можно просить о правосудии в этом забытом всеми богами мире? Всё шло своим чередом, и ничто не могло измениться. Событиям, однообразным и обыденным, скучным, не было конца. А никто и не хочет чего-то необычного, сотрясающего мир. Все любят только обсуждать их, но как дело доходит до исполнения или участия — добровольцев не находится.

Хотя незначительные, в мировом масштабе, события всё же происходили. К примеру — юному Ричарду исполнилось полтора года, он уже научился ходить, а его детский лепет начал переходить во вполне осознанную речь. Конечно, каждые его слова имели огромное значение для короля с королевой, но правильно высказывать свои мысли он, естественно, ещё не научился. Ричард общался только с самыми знатными мальчиками королевства, такими окружили его мать и отец. И, надо сказать, в эти дни они были счастливы.

Был прекрасный день, просто до безобразия. В то время венценосная семья отдыхала в южных землях королевства, в почти тропиках. Пальмы, кокосы, бананы, миндаль, и всевозможные фрукты, самых необычных форм — всего было в изобилии.

У богов плохое чувство юмора. Именно в таких прекрасных местах, в именно такие прекрасные дни случаются самые неприятные события.

В тот день было жарко, невероятно. Детей отпустили порезвиться в сад, за ними остались присматривать матери и молодые служанки. Девушки прикрывались самыми модными, на тот момент, зонтами, защищаясь ими, словно щитами, от болезненных лучей солнца. Они махали, обдавая себе потоками воздуха, шикарными веерами из перьев диковинных птиц, но лишь отпугивали мух. Те резвились вокруг, большие и чёрные, летели прямо в глаза. Жуткая напасть, от которой не спастись не только простому люду, но даже королевским особам. Какое дело, какой у тебя титул, мухам? Собственно, а какое кому дело до мух?

Дети резвились вдалеке, купаясь в фонтане, где было меньше всего этих надоедающих насекомых. Зато там было множество рыбок золотых, белых, с оранжевой спинкой, полосатые, как тигры. Фонтан по размеру не уступал и бассейну, детям было где развлечься.

Равенна же не могла позволить себе такого. А если бы вдруг предложила " Ей, а давайте-ка прыгнем к детям в фонтан, освежимся?" то все, наверняка... послушались её, но какой бы дурочкой она себе выставила бы? Так что королеве оставалось усиленно махать веером и укрываться зонтом. Ей хотелось туда, под широкие листья пальм, подальше от нудных разговоров гувернанток и знатных дам, туда, где бродит усмирённая пума, туда, где сквозь листья прорывается лёгкий, не такой жалящий свет, туда, к спасению от этой жуткой жары.