| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Лангедок поднялся с кресла и с легким поклоном произнес будничным уставшим голосом:
— Досточтимый сэр Гириос, сэр Рейнар. С вашего позволения я закончу свой рассказ. Что случилось дальше, вы уже знаете.
Напряженность, висевшая в воздухе, казалась осязаемой. Ее можно было резать ножом и есть ложкой. Я осторожно выдохнул, словно находящийся под водой пловец, берегущий драгоценный воздух. Моему примеру последовал и раскрасневшийся Рейнар... Отчего-то было душно, хотелось пить.
У Лангедока явно был талант велеречивого Змия-искусителя, он умел владеть душами людей, завораживая своим голосом, течением речи, искусно построенными фразами. И ему отчего-то верилось. Наверно этот славный парень не умел врать. Не говорить всей правды у него получалось отменно. А вот врать...
Его повествование сродни трансу, в который он впадал. И потому ничего удивительного, что по окончании рассказа вид у Лангедока был весьма измотанный, под глазами проступили тени, черты лица заострились, лоб покрывала испарина.
Однако на сотню очарованных всегда найдется один циник. И этим циником оказался Гириос:
— Красочно описуете. — Проскрипел он, откидываясь на спинку кресла. — Мне порой казалось, что это я преследовал Бордвика, а потом сломал ему шею. Но это лишь слова. Чем вы можете их подтвердить, граф? — В щелочках глаз блеснул расчет.
— Почтенный Гириос. — Глухо откликнулся Лангедок. — Вы можете снарядить поисковый отряд, и я проведу его на северо-восток, где лежит не погребенным Бордвик Рыжий... И еще.
Граф мягко, но настойчиво ткнул меня в бок. Я с удивлением воззрился на этого хама. Что еще за шутки?! Но граф выразительно одними глазами показал, какой я идиот, что опять забыл про...
Перстень! Ну конечно! Я мысленно хлопнул себя по лбу, сам безмерно поражаясь собственному тугодумию и забывчивости.
Я торопливо запустил руку в кошель, ободрав при этом палец о ребристую грань тяжелого золотого ободка, и вытащил на всеобщее обозрение перстень Бордвика... Точнее — бывший перстень Бордвика. Или перстень бывший Бордвика. Вобщем, неважно. Главное, что сейчас это был мой перстень — моя награда за удачное падение, приведшее к фатальному исходу одного из участников.
Я видел, как округлились глаза у Гириоса и сам он приподнялся и весь подался вперед, грозя свалиться в шуршащую бумажную гору, выросшую на его столе.
- Неужели? — Изумлено прохрипел он. — Это тот самый перстень?
- Да. — Сдержанно подтвердил я, держа перстень в вытянутой руке и чуть ли не тыча им под нос пораженному Гириосу.
- Дайте сюда. — Вежливо, но твердо попросил тот. — Мне необходимо убедиться... Кое-что проверить...
Я вообще-то довольно равнодушен ко всякого рода цацкам и побрякушкам, но сейчас с удивлением для себя обнаружил, что мне не очень-то хочется передавать в чужие руки принадлежащий мне по праву увесистый золотой перстень с большим угольно-черным камнем.... Блин! Осталось еще просипеть "Моя Прелесть" и свернуться калачиком под столом.
Нехотя, но всё же я протянул настырному Гириосу свой трофей, осторожненько так положил ему на раскрытую ладонь. Тот, затаив дыхание, поднес перстень вплотную к своим лихорадочно блестевшим глазам, беспощадно втиснутых в предельно суженные щелочки век, рассматривая что-то на внутренней стороне золотого ободка.
Исследование продолжалось, что-то около пяти минут по местному времени. Это я сейчас понимаю, что времени прошло всего ничего, а тогда мне казалось, что начальник гарнизона уже несколько часов нахально крутит в своих руках мой такой увесистый и такой красивый перстень.
Наконец, с тяжелым вздохом и откинувшись на спинку кресла, он протянул мне обратно эту драгоценную безделушку... Или всё-таки не безделушку вовсе, а кое-что посерьезней? Вона как нахмурился, сведя над переносицей изломанные брови, Гириос, как напряженно застыл Лангедок, глядя, куда-то поверх голов. Рейнар же вообще себе места не находил: ерзал, покашливал, краснел и потел, словно студент-первокурсник на первом в своей жизни экзамене. И, глядя на эту честную компанию, я как-то сам почувствовал себя неуютно, ощущая нарастающий в груди неприятный холодок. Я пытался контролировать себя, когда забирал перстень обратно, не хотел, чтобы это получилось слишком уж порывисто.
— Да, вне всяких сомнений. — Хмуро и как-то надтреснуто проговорил Гириос, глядя мне в глаза и сцепив пальцы рук на груди. — Это Перстень Бордвика. Символ его власти. Источник его силы и ярости. За этот перстень вам могут отвалить довольно большой куш... Или всадить нож в спину.
Признаюсь, меня немного передернуло:
— С чего это вдруг? — Тупо спросил я. — Я ж вроде его не крал. Заслужил право на его... ээээ... обладание. И вообще, я ж вроде как героем должен быть. — Браво. Я еще острил.
Гириос печально усмехнулся, поставил руку на стол и оперся на нее подбородком, внимательно и даже немного уважительно глядя на меня.
— Видите ли, сэр.... Дэнилидиса. — Сказал он. — Вы, вне всяких сомнений, свершили геройский и похвальный поступок. И в этом я перед вами преклоняюсь. Сей перстень самое веское доказательство смерти Бордвика. Потому что только с мертвого можно было снять его. И это не преувеличение...
Хех, ну это конечно, такой отморозок разве отдаст что-нибудь по-хорошему. Хотя отморозки сами по обыкновению трусливы и перед силой пасуют. Но это тупые отморозки, которые не отличат дерева от бордюрины и тусуются только стаями, порой кажется, что они и спят стаями. А Бордвик был из когорты отморозков-интеллектуалов. Эти всегда одиночки. Эти опаснее во сто крат...
— Нет, не думайте, что это поэтический оборот или пафосное преувеличение. — Вещал меж тем Гириос. — Этот перстень воистину обладает некой Силой и с живого хозяина его снять просто невозможно.
"Ну, блин! — подумалось мне. — Прям "Властелин Колец" какой-то. Кольца там всякие... Вулканы, хоббиты...". Вот интересно, почему наиболее часто во всяких там фэнтези-повестях в качестве повестеобразующего магического артефакта выступают разного вида кольца и их производные. Интересно, а какой-нибудь Волшебный Обмылок или, скажем, Магический Калорифер пользовались бы такой же общепризнанной популярностью и авторитетом среди ценителей фэнтези и знатоков артефактов?
— И он усиливает самые сокровенные и довольно низменные желания и чувства носящего. Придает силы, решимости, удачи в свершениях. А камень этот... — Гириос встал и начал прохаживаться вдоль стола, заложив руки за спину. — Камень, как говорят, не из недр земных, а осколок, упавший с небес. И сам перстень был создан с помощью древних темных чар и окроплен кровью. До Бордвика его носили многие короли и властители, запятнавшие себя непотребными делами, сеявшие разруху и хаос, пролившие реки крови, причем немотивированно, а по прихоти своей....
Гм. Ну, предположим, для этого, к примеру, вовсе не нужно никакого порочного перстня, вспомним хотя бы Калигулу. Но если верить Гириосу, то здешние, испорченные перстеньком властители действовали куда масштабнее, изощреннее и непредсказумее и чем дальше, тем хуже. Причем и для самого носителя. Со временем он превращался в натурального монстра — не только в морально-психическом, но и в физическом плане. То есть внешность его менялась. Как именно, Гириос не уточнил, но между строк я прочитал, что не в лучшую сторону....
Ну, блин, точно — Назгулы, горлумы и прочая.... Сейчас еще осталось узнать про местный Ородруин и пойти спасать цивилизацию. После разборок с одержимым палачом-интеллигентом в лице милейшего графа каких-то там земель. Который тоже хорош! Умолчал про такую безделушку, как перевоплощение в монстра под влиянием нехилого артефакта. А ежели б я напялил его себе на палец?!
От нахлынувшей информации и неприятного осознания своего нынешнего положения у меня кровь прилила к щекам и закружилась голова. Словно хлебнул паленой дряни и нырнул в бассейн, наполненный густой теплой жидкостью, которая еще и пузырится вдобавок. Гириос еще что-то говорил, скупо жестикулируя, Лангедок и Рейнар порой принимали участие в разговоре... А я вдруг почувствовал, как я одинок в этом чужом мире, насколько я неприспособлен к его законам, традициям, к его душе. Не сказать, чтобы я уж очень сильно понимал тот мир, в котором родился, но сейчас я со всей отчетливостью, до холодной черноты в глазах, понял всю окружающую меня чуждость. Со всей безнадежностью ощутил себя обнаженным узником, брошенным в свинцовый мешок, где с давящего потолка на длинном проводе свисает одинокая, режущая глаза своим неживым светом лампочка.
Люди в кабинете что-то еще говорили, даже, по-моему, спорили...
Но замолкли, когда я встал со стула, и удивленно вытаращили глаза, когда я, пошатываясь и отпинывая, попадающие мне под ноги разные средневековые железяки, нетвердой походкой двинулся к выходу. Подальше отсюда...
Дверь от моего рывка со всего маху врезалась в стену, оставив рваную дыру на висевшей на ней карте. В приемной кроме изможденного юноши-секретаря оказалась еще парочка посетителей, один из которых был облачен в кольчугу с кольчужным капюшоном, натянутым на голову и он стоял как раз на моем пути.
Я не отдавал себе отчет в своих действиях, во мне причудливо смешались гнев, печаль, безнадега, тоска, пофигизм. И потому я схватил этого околчюженного битюга с бараньими глазами за грудки и отбросил себе за спину (откуда только силы взялись?), сбив кого-то, бросившегося мне вдогонку, с ног.
Я шел быстрым шагом по темным узким коридорам, грубо оттаскивая и отпихивая всех, кто встречался на моем пути. За спиной нарастал топот преследователей и неодобрительный гул вперемешку с руганью тех, кого я опрокинул.
Входная дверь от пинка резко шарахнулась наружу, тут же послышался возмущенный вопль одновременно с глухим стуком упавшего тела. Я, словно крошки из одеяла вытряхнулся из этого лабиринта бюрократизма и лицемерия. Не замедляя шаг и не оборачиваясь, даже не взглянув на сбитого мною стражника с разбитым лицом, я пёр куда глаза глядят. Забыв про коня, видя только одну дорогу — вперед.
В голове, в звенящей темной пустоте грохотали молоты и не было даже ни единой мысли, только стремление — рваться вперед ни на что не глядя и не отвлекаясь.
Прямо за спиной послышался тяжелый топот и чье-то жаркое дыхание. Кто-то схватил меня за плечо. Я был весь словно пружина — резко развернулся и засадил с правой тому в лицо. Им оказался Лангедок.
Граф явно не ожидал такого теплого приема и потому, брызгая кровью из разбитого носа, он тихо ахнул и тут же отпустил меня, заваливаясь на спину. Но сразу же пружинно поднялся и, утирая кровь, твердо посмотрел мне в глаза, внимательно следя за мной и предугадывая мои движения.
За его спиной в нашу сторону торопилось еще с десяток обозленных людей с обнаженными мечами и с алебардами наперевес, среди них были и Гириос с Рейнаром. Впрочем, эта парочка была без оружия, и они выглядели скорее хмурыми и озабоченными.
— Суки! — Зло заорал я. — Ну! Кто первый? Ну же!
Я со всей остервенелостью рванул меч из ножен, не чувствуя его тяжести. Преследователи замедлили шаг, беря меня в полукольцо, осторожно приближаясь и оставаясь на чеку.
Я судорожно поворачивался то к одному, то к другому, угрожающе взмахивая мечом, отгоняя наиболее ретивых или неосторожных.
— Стойте! — Властно крикнул Лангедок, растопырив в стороны руки, как бы возводя стену между нападавшими и мной, отсекая их, оставляя за чертой по эту сторону лишь нас двоих. — Стойте! Он мой!
Озлобленные, с перекошенными мордами воины с негодованием обернулись на не пойми кого, кто решил тут еще командовать.
— Всем стоять! — Прикрикнул из задних рядов Гириос. — Пусть они разберутся между собой! Никто не вмешивается! — Повысил он голос.
Воины опустили мечи и отступили, недовольно ворча, оставляя нас с Лангедоком один на один.
Ну что ж, твою мать, благородие! Давай разберемся сейчас, не дожидаясь никакого там особого дня! — так кричало во мне всё. Снаружи я не проронил ни слова, лишь до хруста в костяшках сжав, мгновенно ставшую мокрой от пота рукоять меча.
Воины отодвинулись еще дальше и обступили нас широким кольцом, выполняя роль ограждения арены на грунтовой площадке внутреннего двора Управы Гарнизона.
Лангедок начал медленно обходить меня слева, не отрывая своего тяжелого взгляда от моих глаз. Я также медленно стал двигаться вправо, держа меч острием к противнику. Меч графа покоился на поясе в ножнах.
Где-то на заднем плане сознания я понимал, что шансов у меня немного, но я был в таком состоянии, что плевать мне было на все расчеты и выкладки. Сам черт не брат.
В голове ярился огненный смерч, но он не мешал мне следить за противником и пытаться по мере возможностей предугадать его действия. Хотя куда уж мне там...
Было видно, что Лангедок не собирается нападать, он явно выжидал. Ждал моей атаки. И я атаковал.
Я сделал порывистый шаг вперед и, почти без размаха, рубанул наискось сверху слева. Граф спокойно ушел с линии атаки, грациозно заходя мне за спину. Я по наитию развернулся вокруг собственной оси, через правое плечо, одновременно нанося горизонтальный наотмашь удар мечом.
По с равнению с Лангедоком я двигался довольно неуклюже — без той смертоносно-мягкой грациозности. И потому он лишь присел, пропуская свистящую сталь клинка над головой, и когда, влекомый силой инерции, я раскрылся, он просто резко выпрямился и ткнул меня кулаком в грудь.
Со стороны это выглядел, как тычок без замаха, однако мне показалось, что я попал под осадный таран. Боль пронзила грудную клетку и меня отбросило на несколько шагов назад. Я грохнулся навзничь в сухую пыль. Первое мгновение было больно сделать даже вдох.
Я мгновенно скрючился, подбирая под себя колени, выхаркивая эту саднящую боль, стараясь кашлем пробить в легкие дорогу воздуху. Моя правая рука нелепо изогнутая валялась плетью в пыли, всё еще сжимая меч.
Лангедок медленно подошел, всё также тяжело и пронзительно глядя мне в лицо. Оторвав на миг от земли голову, я поймал этот взгляд. Я прочитал в нем спокойную предрешенность, он читал все мои ходы. И он видел поверженного неуклюжего меня, не способного ни на какие сюрпризы.
И это я тоже успел прочитать в его взгляде.
Ну что ж, будь уверен, граф. Твоя уверенность играет мне на руку. Как раз на ту самую правую руку, безвольно и нелепо вывернуто валяющуюся в белой пыли....
Он подошел еще ближе. Я сделал вид, что зашелся в новом приступе давящего кашля и склонил голову до самой земли, чтобы не было видно моих глаз, чтобы ничего нельзя было прочесть в моем взгляде.
Я считал шаги... Или бешенный стук сердца... Или всё вместе. Я не знал тогда, на что я ориентируюсь. Я по обыкновению действовал по наитию.
Когда мне показалось, что пора, я выпростал вперед и вверх руку с клинком.
Граф явно не ожидал этого. Он успел отпрянуть в последний момент и я видел его широко распахнутые удивленные глаза. В них не было уже той надменной уверенности, в них не было того холодного расчета....
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
