— Кесса умирает.
Лайа не двинулась с места, продолжая поглаживать птицу. Пусть этот выскочка постоит в дверях, словно слуга.
Жемчуг вскинул голову и пронзительно, клокочуще вскрикнул.
— Какая жалость, если она так и не успеет позвать за мной.
Лачи очутился рядом, словно переместился в пространстве — вроде он и шага не сделал, а уже поглаживает перья птицы. Жемчуг, ненавидящий чужие прикосновения, затих и сжался.
— Кесса не успела подготовить себе подходящую преемницу. Что ж, Обсидиан и Серебро назовут твое имя, и нам придется это принять. Будем править вместе, младшая сестричка, — он улыбался, и со стороны казалось бы, что слова его — сама доброжелательность. Но Лайа поняла оскорбление.
Еще раз выглянула в окно — облака все приняли густо-фиолетовый цвет и сбились к самому горизонту. Некрасивое небо, слишком уж пестрое, слишком зло пляшут на нем краски.
Но небо не подвластно Сильнейшим — в отличие от человеческих судеб.
**
Настоящее. Астала
Словно кто-то взял горсть чистых и грязных белых кубиков и бросил, позабыл на поросшей высоким мхом поляне — такой со склона близнецы увидели сердце Асталы, город, носящий то же название, что и само государство Юга. Для них, привыкших к горам, Астала была плоской. И неухоженной — кусты и деревья повсюду, быстро темнеющие на закате, а свет, только что заливавший их рыжим золотом, уходил, будто не в силах справиться с буйной растительностью.
Но в город въехали еще до темноты, в сумерках, когда в домах и на стенах уже начинали зажигаться огни. Об их прибытии горожане прознали заранее, и торчали по обочинам. Чужие любопытные взгляды, настолько плотные, что, кажется, прикасаются, даже мурашки по коже...
Долго-долго ехали, а вдруг все внезапно закончилось, и вот они уже на площади, спускаются с грис, а их их встречают незнакомые люди, и перед глазами стена, украшенная рисунками, освещенная факелами — тени встречающих падают на эту стену, качаются, смешиваются с изображениями на камнях. Жутковато, словно во владения злых духов попали.
Человек, который их приветствовал первым, оказался старше, чем представляли — близнецам казалось, на Юге со всеми его страстями Сильнейшие едва доживают и до средних лет. Смотрел на них с легким любопытством, но в основном равнодушно, будто встретил не слишком-то интересных полузабытых знакомых.
Саати напутствовала — Ахатта Тайау слывет человеком здравомыслящим и незлым; не сердите и если что, старайтесь обратиться к нему напрямую. Легко говорить, только что делать, если у них нет даже спутников-слуг из Тейит?
Близнецы держались поближе друг к другу и настороженно осматривали собравшихся, стараясь не замечать множественных бликов от факелов в широких зрачках, словно стая зверей окружила. Какие неприятные лица... будто пообедать собрались, а северные гости — обед. Особенно у того, что стоял недалеко от Ахатты — он медленно и лениво смотрел на девчонку, не скрывая циничной, чуть высокомерной улыбки. Девушка чувствовала этот взгляд и держалась подчеркнуто прямо и холодно. Так бы и ушла с площади, но краем глаза заметила еще одного, и отшатнулась, будто в нее летела связка ядовитых пауков. Но нет: юноша, тоже стоящий рядом Ахаттой, не на нее смотрел. Он чуть подался вперед, будто готовясь к прыжку, взгляда не сводя с Айтли. Лицо дышало такой безумной ненавистью, что Айтли в ответ пристально посмотрел на него, потом на сестру и недоуменно повел плечом.
Близнецов уже поманили за собой, а северянка, подчиняясь зову, все чувствовала взгляды: один — между собственных лопаток, и другой, рядом, направленный в спину брату, тяжелый и острый, словно копье. Не могла ни оглянуться ни понять, какой из двух взглядов страшнее.
Их поместили в невысоком узком строении неподалеку от Дома Звезд, оставив под присмотром веселой нарядной толстухи, надо сказать, довольно приятной в общении. Рядом располагались и младшие служители Дома, но близнецов от них отделял сад — и живая изгородь в рост человека. Да и не было никакого желания куда-то идти, разглядывать Асталу. Даже не стали спрашивать, позволят ли. Есть свое гнездо, и никуда не хотелось оттуда. Лишь бы не трогали...
Этле весьма не понравилось, что их комнаты располагались по разные концы коридора — две смежные у Айтли и две у нее, небольшие, с тяжелыми белыми пологами на двери. Обстановка до отвращения южная — вроде и все необходимое есть, но — шкуры на полу, узоры из сплетенных фигурок зверей и язычков пламени, вытканных на покрывале... Как южане умудрялись даже тканых в узоре грис сделать такими неприятными и недобрыми? Этле осмотрелась у себя и теперь разглядывала, как поселили брата. Прямо в окно заглядывала ветка померанца с остропахнущими глянцевыми листьями, каждый в ладонь шириной. Вроде и воля, но не видно же ничего! Деревья, кусты повсюду. Дома из окон можно было смотреть, как солнце красит долину то в золотой, то в оранжевый цвет, любоваться на дальние горы...
— Ну вот они и ушли наконец, — пытаясь казаться веселым, проговорил Айтли, видя, что Этле совсем приуныла. Тоже выглянул в окно. Сестра подошла к нему, встала за плечом.
— Зачем делать вид, что все хорошо? Тебе не лучше, чем мне. Смысл успокаивать друг друга фальшивыми фразами.
— В конце концов, доехали мы нормально, — пробормотал Айтли. — И устроили нас удобно. Лачи сказал — уж годик как-нибудь вытерпите...
— Если он говорит — год, это значит года три, не меньше, если не больше... Вряд ли быстрее выберут богатое месторождение.
— Только его дальний рукав, — Айтли все еще пытался держаться бодро. — Ну ты сама посуди — это такая возможность узнать южан поближе. Пригодится еще. А жить здесь привыкнем...
— Я не хочу тут жить, и привыкать не хочу, — отрезала Этле.
— И что ты предлагаешь? Посылать к дядюшке голубей, чтобы он смилостивился и позволил забрать нас отсюда?
— Нет, это бессмысленно, — она невесело поглядела в окно, где на темных глянцевых листьях поигрывали лунные блики. Потрогала ветку еще одного, незнакомого растения, с отвращением вытерла измазанные смолкой пальцы. — Сами о себе позаботимся. И, если понадобится...
— Неужто думаешь о побеге?
— Как только сошла с грис на их площади.
— Этле, это совсем неразумно. Это будет океан кипятка между Асталой и Тейит.
— Меньший, чем если с нами тут что-то случится.
— Во-первых, нас охраняют. Но, даже если бы нам удалось провести стражей, куда мы пойдем?
— Чема не так далеко...
— Недалеко, ты говоришь? Мы не охотники и не следопыты, леса не знаем. Даже если мы украдем пару грис, то по бездорожью...
— Почему по бездорожью? Дорога, по которой мы ехали...
— Ты сущий ребенок, сестренка. Ну, подумай — искать-то нас будут в первую очередь на дороге.
Этле примолкла. Айтли продолжал, безжалостно расправляясь и с собственными мечтаниями:
— Кроме того, посуди, как нас встретят на севере. Родные и те не обрадуются — они на задних лапках стоят перед Лачи. А он... я предпочел бы общество какого-нибудь южанина, честное слово. Я предпочел бы сидеть на жаре в колючем кустарнике, чем находиться возле дядюшки... такого заботливого!
— Какого-нибудь южанина! — вспыхнула сестра. Айтли показалось, что в ее голосе дрожат слезы. — На тебя никто не смотрел так, как этот — на меня... и не осуждай — да, я его боюсь! Если они привыкли хватать все, что им заблагорассудится — уж точно не Лачи на севере их остановит!
— Ммм... Этле, я... всегда рядом, — сказал не то, что собирался. Признаться сестре, которая куда смелее, что и сам их боится? Что это — Юг, где они в одном положении... и что его тоже напугал один из встречавших на площади, тот, с лохматой челкой, с глазами зверя — и уж он точно смотрел на Айтли. Так, словно сидит на цепи — и стоит лишь ослабить ее — кинется и разорвет горло.
— В конце концов, тут красиво. И покои нам отвели вполне привлекательные, — покосился на узор полога — энихи охотится на оленя. — Будем учиться, развивать свой дар, как это делали дома. О Юге узнаем как можно больше, пригодится еще. И тут нам обещали доступ к старым рукописям, представляешь, у них тоже кое-что сохранилось! Подумай лучше, как будешь гордиться тем, что успела увидеть — потом, когда мы вернемся.
— Перестань, — Этле села. — У меня от этих запахов голова кружится — тяжелые, приторные... и воздух тяжелый, в горах он куда прозрачней. И душно тут... А что до гордости, так вот как скажу. Я хотела не власти — всего лишь любить и быть любимой. Ты вспомнил, что я вошла в возраст невесты, о да. А после Юга на меня ни один мужчина иначе как с жалостью не посмотрит — неужто считаешь подобное верхом мечтаний? Может быть, и брачный союз мы заключим с кем-нибудь, но он всегда будет жалеть — и презирать, наверное. Побывав в логове хищника, поневоле унесешь на себе его запах.
— Ну хватит уже самой себя запугивать! — возразил Айтли, и устыдился резкого тона. Но это подействовало.
Девушка обхватила колени руками и, пытаясь успокоиться, чуть слышно запела песенку, слышанную не раз от Илы, няньки детей Лачи, которая, пожалуй, единственная баловала близнецов в тот недолгий срок, пока была рядом.
"Куда уходишь, золотое жаркое солнце?
Никто не знает, куда ты уходишь ночью,
Стану я большой черной птицей,
Расправлю сильные крылья -
Нагоню солнце у самого заката.
Станешь ты цветком белым,
Роняющим сладкие слезы,
Цветком, что растет у порога..."
Время двинулось дальше — неспешно, хотя и не слишком лениво.
Даже здесь, под прикрытием стен, они чувствовали себя выставленными без одежды на площадь. Да еще каждый из Совета, якобы под видом вежливого знакомства, обязательно приходил и разглядывал близнецов. Ни тот, ни другой не сомневались — их показная высокомерная холодность не обманывает южан. От бесцеремонности хозяев Асталы был один щит — в упор не замечать насмешек, не позволять прикасаться к себе, всегда учтивостью чрезмерной подчеркивать — хотите, чтобы вас считали людьми, держитесь как люди, если чудом сумеете. Бронзовые лица уроженцев Асталы были в общем похожими на лица эсса, но вот глаза... неестественно яркие радужки Сильнейших пугали. Это было некрасиво, это предупреждало об опасности, как яркая расцветка ядовитых лягушек. Все фигуры гостей в сочных цветов одежде и оплечьях, украшенные звенящим металлом, сливались в какого-то одного человека, олицетворявшего в себе все пороки Юга. И говор у него был резковатый, неспокойный, казалось, равно готовый уйти в смех, и в рыдания, и в проклятья.
Близнецам дали по паре прислужников, но и брат, и сестра предпочитали по возможности избегать их общества. Айтли поначалу пытался расспрашивать, но с грустью убедился — к нему приставили то ли совсем простаков, то ли, напротив, скрытных соглядатаев себе на уме. Ну их совсем...
Пища здешняя северянам тоже не нравилась — много овощей и мяса и почти нет зерна; потом узнали, что это знак уважения, ведь простыми лепешками питается простонародье. Часто давали напиток из молока вместо травяных отваров, хотели напомнить о Тейит, где молоко грис было делом обычным. Этле этот напиток терпеть не могла, как и молоко дома, брату внезапно понравилось, и толстуха-повариха рада была приносить и расхваливать питье.
Ее звали Ашиноль, она таскала в ушах такие огромные золотые серьги-кольца, что странно, как мочки не обрывались. Золото было "живым", и пальцы сами тянулись к нему — прикоснуться, выпить Силу. Все равно ведь она ничего не заметит. Но вдруг заметит? Не стоит злить южан...
Вечером первого дня Айтли открыл клетку с почтовыми голубями, задумался — и вывел на куске ткани несколько знаков, удостоверяющих — путешествие закончено благополучно.
Теперь только надежда на север и особенно родственников... но это писать было не обязательно.
**
Тейит
В отличие от детей Юга, которых обычно звали по имени, у северян вместо имен в ходу были прозвища, и не по одному зачастую. Так, Шима называли Медвежонком, а мать его — Танитау, что означало "Заблудившаяся и печальная". Легко сочинялись они; иные приставали надолго, иных хватало на пару раз. А южанам — да, им хватало имен... по крайней мере, насколько мог понять Огонек.
Одно только прозвище слышал часто в Астале. Странно вышло: огненное, и полукровку назвал схоже, будто поделился. И вправду ведь поделился — Силой... Пусть она исконная полукровкина, пробудить помог, вытащил из такой глуби, о которой и не думали служители Домов Солнца, проверяющие детей...
Опираясь подбородком на скрещенные руки, Огонек лежал на камнях, смотрел на дальние горы, ловил прилетающие оттуда запахи. В Тейит жил ветер — один, или много ветров, поющих, постоянно сплетающихся в узор или сложную прозрачную косу.
Ветер пасся на полях, огромным языком лизал злаки, отчего те клонились к земле. Кайма с мелкими зернами — из них варили густой суп; каппи с колосками — метелками. В травянистом кустарнике чимма тоже бродил ветер, шурша листьями и сбрасывая на землю маленькие иссиза — черные ягоды.
И бобы тут росли, более мелкие, чем в долине.
Огонек порой забывал, каковы запахи и краски Асталы — вспоминал только, когда ночами снились приятные и неприятные сны, на сей раз о прошлом, которое помнил — и когда Атали в очередной раз указывала ему, что Сила Огонька — Сила южная.
Но хоть девочка и пыталась укорить его этим, Огонек сомневался, что предпочел бы северную; да, она была интересна, понять ее не представлялось возможным — много-много разных способностей, но большинство весьма ограниченных. Словно в природе: есть колючая лиана, есть молочай, есть орешник, да и те можно делить и делить — у того же орешника ствол, плоды, листья... Больше всего подпитку способностям давало золото, но полезны были и разные самоцветы, а Солнечный камень помогал Силу хранить. Все вместе — каменный муравейник Тейит — выглядело великолепно, внушало огромное уважение слаженностью своей, мощью. Сколько поколений прошло, чтобы наладить такое??
Впрочем, здесь только с Атали могли бы спорить об этом — а знакомых прибавилось.
К примеру, невеста Шима, Сули, молчаливая и добрая девушка. Она, хоть и чистой крови, не обладала Силой, даже помогающей лишь в одном ремесле, и к тому же была сиротой. Сули часто приходила в дом Ивы, помогала по хозяйству или просто сидела, улыбаясь застенчиво, и попутно плела какой-нибудь поясок из нитей — женщины Тейит охотно носили подобные пояски.
О себе Ива рассказывала неохотно. Она была нежеланным ребенком — мать ее, живя в местах добычи хрусталя, встретила пару пришлых охотников... так появилась Ива. С малолетства ей давали понять — низшая, выродок, живущая здесь из милости. Плод насилия женщины предпочитали вытравить из собственного чрева, но не дать себе опозорить себя и семью. А если сами женщины опасались, находились доброжелатели. И все же она появилась на свет и даже нашла себе спутника — простого каменотеса, доброго, хоть и недалекого умом. Он умер, когда Шим был подростком. Вот и вся жизнь...
