Контуберналис Юлия Цезаря

И вот теперь новая и знаменательная встреча старых и проверенных временем любовников.

...Знатная матрона упала на колени перед диктатором и заплакала.

— О, мой Цезарь, пощади моего мальчика!..

— Нет, ни за что, и не проси об этом, Сервилия. — гневно сверкнули очи диктатора.

Матрона еще ниже склонила голову.

— Тогда пощади... нашего мальчика...

— Какого "нашего мальчика"? Что ты этим хочешь сказать, Сервилия? — взволновано заговорил диктатор, выскочив из-за стола. — Что это за загадки Сциллы!

Краем тоги император задел свитки и стилус, и они попадали на пол.

— Марк Юний — твой родной сын! Клянусь Юноной! — слезы брызнули из глаз матроны.

— Он мой сын? О, Венера! Не может быть?! Он, кажется, родился за год до убийства консула Луция Корнелия Цинны. В то время тебе было четырнадцать, а мне семнадцать. И мы с тобой не встречались в то время. Я тебя тогда не знал.

Сервилия, смахнув слезы с ресниц, грустно улыбнулась.

— Встречались. Только ты этого уже не помнишь, мой император. Я тогда жила у родственников на вилле в Геркулануме. Ты был в гостях проездом со своим отцом — Гаем Юлием Цезарем Страбоном. За год до его скоропостижной кончины. Был пир. Мы познакомились и сразу увлеклись друг другом. Далее мы вышли в тенистый сад и, пребывая в интересной беседе, углубились в его заросли... У могучего платана все и случилось. Ты буквально набросился на меня. Все произошло быстро, по-детски, как случайная шалость, а забеременела я по-взрослому и не на шутку. Но после, когда стало видно округлившийся живот, я поняла, что со мной произошло. Я скрыла от отца беременность. И тебе тоже ничего не сказала. О моем плоде знали только моя родственница и брат. Наш сын Марк благополучно родился и жил в Геркулануме. Поэтому он был усыновлен моим братом, Цепионом, и получил его имя. А потом уже когда я вышла замуж за Брута Старшего, Марк и получил уже его имя. А когда через двадцать лет благодаря Юпитеру мы встретились вновь, и ты меня во второй раз соблазнил, я не стала тебе рассказывать о нашей первой встрече и нашем сыне. Я и Марку ничего не говорила. Если бы я знала, что наш мальчик затеет заговор с целью убийства тебя, я бы уже ему все рассказала. Но лучше поздно, чем никогда. Сегодня в тюрьме я поведала сыну нашу тайну...

Цезарь был поражен словами женщины.

— О, боги, вот так известие! Я сражен словно меня поразили кинжалом в самое сердце. Оно кольнуло так больно, что мне невмоготу... Сейчас я приду в себя... — диктатор сел на кресло. — О, небесный вседержитель Юпитер, ты решил удивить меня таким жизненным поворотом. Надо отдать тебе должное ты преуспел в этом... Милая Сервилия, отчего ты не сказала мне всю правду? В этом случае он был бы жив.

— Но мой Цезарь, ужели ты предашь нашего мальчика смертной казни?

Цезарь поднял любовницу колен и тепло обнял.

— До нашей встречи я был решительно настроен на это действие, но поговорю с Марком еще раз. Он должен раскается, отречься от своих сторонников и пересмотреть свои взгляды. Он должен стать моим настоящим сыном. Не только по крови, но и по умонастроению.

— Благодарю тебя Цезарь, не заставляй твою любимую женщину плакать. Я и так вне себя от горя.

— Все что я тебе обещаю, Сервилия, это пойти в Туллианум и поговорить с Брутом.

— Аве Цезарь — только и сказала матрона, целуя в губы императора... Я надеюсь, что все будет хорошо.

— Я тоже на это надеюсь...

И вскоре Цезарь отправился в Мамертинскую тюрьму на свидание со своим (как неожиданно оказалось) сыном — Марком Брутом.

* * *

Мамертинская тюрьма — Туллианум — находилась в северной оконечности Капитолия и Форума. Тюрьма соединялась протокой с городской канализацией Большой Клоакой. C IV века до нашей эры Мамертинская тюрьма предназначалась для государственных преступников и захваченных в плен царей и вождей враждебных стран.

Когда-то военный император Цезарь посещал в Туллиануме своего бывшего друга и самого достойного противника — галльского вождя Верцингеторикса. Вождь кельтского племени арвернов был среди прочих трофеев доставлен в Рим победителем Цезарем. Диктатор вел с ним задушевные беседы о воинском искусстве, о политике, о жизни. Галльский полководец провёл пять лет в заключении, а после участия в триумфальной процессии был задушен по приказу Цезаря. Тем самым диктатор пошел навстречу римскому народу, который требовал смерти варвара.

...Массивная дверь, громыхнув и натужно заскрипев, отворилась. Первым в каземат вошел центурион с факелом. За ним — Цезарь. Сзади императора — еще двое легионеров. Грустный и подавленный Брут поднялся с охапки соломы. Звякнули ручные кандалы, длинные цепи которых были прикреплены к стене.

— Оставьте нас наедине, — попросил центуриона император.

Командир почтительно кивнул, воткнул факел в железную подставку, прикрепленную к стене, отослал стражников и затворил за собой дверь.

— Сальве, мой сын, — поприветствовал узника диктатор.

— Сальве, отец, — поздоровался Марк.

Он тепло обнялись.

— Фатум жесток и непредсказуем, Брут, — начал Цезарь. — Стоики утверждают, что это сила управляющая миром. Мы же, римляне по опыту наших отцов считаем, что это сила проявления воли нашего верховного мироправителя Юпитера. И фаты в этом ему, несомненно, помогают. Но даже Сивилла, дочь Дардана, своими бесноватыми устами несмеянными, неприкрашенными, не предсказала бы мне такую будущность. Верь, сын мой, лишь только сегодня я узнал от твоей матери о нашем близком родстве, чему я, конечно, сильно удивился, но и обрадовался.

— Я тоже удивился нашему родству.

— Сервилия просила пощадить тебя...

Брут потупил очи и промолчал. Но Цезарь не отводил взгляд.

— Итак, сын мой, меня мучит всего один вопрос. Постарайся на него найти правильный ответ. И вот что я тебя спрошу, славный Брут. По какой причине ты примкнул к заговорщикам — этим Эмпузам с ослиными ногами? Скажи, что это произошло случайно под влиянием Кассия и других бунтовщиков. И тогда я порадую прекрасную Сервилию: наш отпрыск — заблудшая душа, и он покаялся. И не надо его придавать смерти.

Брут нахмурился.

— Отец, я сделал это намерено. Как и в случае с Помпеем, так и в случае с заговором. Мой Цезарь, причина моя вступления в ряды заговорщиков проста и понятна. Ты — диктатор! И ты задушил Римскую республику и ее свободу!

— Ты не прав, мальчик мой. Я не погубил, а спас республику, которая хирела и погибала до прихода к власти Суллы Счастливого. И именно я, а не Гай Марий или Сулла, сделал Рим самым могущественным и самым богатым государством на этой земле. Я расширил границы Рима во много раз. И мы, римляне — владыки мира, а не какой-нибудь иной чужеземный народ. А ты утверждаешь, что я задушил республику.

— Ты подчинил себе все выборные должности, вся власть и казна в твоих руках, в сенате — твои люди. Ты — неограниченный царь. Остальные римляне не в счет. Они — мелкие рыбешки.

— Римские граждане свободны.

— Нет, отец, это все софистика. Разногласия между нами велики, даже если ты меня пощадишь, я все равно буду бороться против тебя. Поэтому лучше меня убить, Цезарь.

— А твое сердце разве не разрывается от жалости к матери своей? Переживет ли она такую потерю?

Брут сокрушенно вздохнул.

— Жалко мне ее, но ничего, на то воля богов, которые хотят чтобы я ушел из жизни. А мать погорюет какое-то время, а потом боль утихнет, и она редко будет вспоминать обо мне. Время лечит любые раны.

— А каково будет мне, твоему отцу? Мысль о том, что я собственными руками убил своего сына — не страшнее ли это мук Тантала?

— Отец, я тебя понимаю, но, несмотря на наше близкое родство, мы разные люди. У нас разные взгляды на гражданское устройство Рима, на политику государства, на римские ценности. Твои враги, погибшие и ныне здравствующие — мои друзья. Если ты оставишь меня в живых, рано или поздно я примкну к твоим противникам. Я даже понимаю, что если ты сделаешься царем, а я наследую Римское царство, то это будет против моей воли и разума. Так что лучше тебе, мой венценосный Цезарь, уничтожить меня. И раз ты мне отец, значит, то исполнишь мою последнюю просьбу.

— Какую же, сын мой?

— Отец, дай мне меч, я хочу погибнуть достойно. Я желаю сам распорядиться своей жизнью, а не подыгрывать фатам.

— Хорошо, Брут, я исполню твою последнюю волю. Что ты еще хочешь мне сказать на прощание?

— На прощание... Я любил Юлию, которую ты, пообещав мне отдать в жены, затем ради политических интриг отдал Помпею. Но разве я знал тогда, что она моя сводная сестра.

— Я тоже любил Юлию. Как и тебя. Видит бог, не отдав за тебя Юлию, я поступил разумно. Вдруг кто-то бы узнал, что вы брат и сестра. Ты же прекрасно знаешь, по нашим обычаям тебя бы казнили за кровосмесительство.

— Я знаю — печально вздохнул Марк Юний.

Император понимал, что уговаривать сына встать на его сторону бесполезно. Брут — настоящий сын Рима, он никогда не изменит своим убеждениям и будет делать то, что он говорит. Он отвечает за свои слова и поступки. Он весь в него в Цезаря. Поэтому диктатор решил оставить попытки вернуть под свое крыло убежденного заговорщика. Он просто тяжело вздохнул, обнял по-отцовски Брута и поцеловал в лоб.

— Прощай, сын мой. Я выполню твою просьбу.

— Прощай, отец... и... Аве, Цезарь...

Диктатор постучал в дверь — и ее открыли. Цезарь кинул в последний раз взгляд на Брута и вышел. Вскоре в камеру зашел центурион и кинул к ногам Брута короткий меч. Ударившись о каменистый пол, он зазвенел.

— Подарок от Цезаря! — громогласно сказал вояка и затворил за собой дверь.

Послышался скрежет закрывающего дверь засова. Еще секунда — и тюремный склеп захлопнулся! Брут поднял глаза к камерному своду, поднял руки, призывая Юпитера помочь ему уйти из жизни сразу и без мучений, затем встал на колени и взял в руки меч. Цепи были достаточно длинные и не громоздкие, поэтому можно было без каких-то особых усилий сделать замах оружием. Брут поднял вверх меч и после минутой нерешительности со всей силы вонзил себе в живот. Острый клинок прошил все внутренности, и из раны хлынула кровь. Заговорщик упал на бок и стал корчиться от боли. Но мужественно стиснув зубы он не проронил ни слова, ни полслова. Даже стон не вылетал из его груди, сын Цезаря лишь натужно и страшно мычал. Кровь сочилась на каменистый пол, и вместе с каждой каплей ее из тела постепенно уходила и человеческая жизнь. Брут все слабел и слабел. Темнота накрывала его с головой. Наконец заговорщик разомкнул губы для прощальных слов.

— Да здравствует республика, — прошептал Брут и испустил дух.

Когда Цезарю доложили о смерти сына, он сказал лишь одну фразу:

— По моему повелению тело заговорщика Марка Юния Брута не скидывать в Тибр, а выдать его матери Сервилии Цепионе и не препятствовать, когда она придет за ним. Сказано мною, Цезарем...

* * *

Неофит, или как говорили тогда "аристократ по списку", Иван Витальевич Родин не стал откладывать дело в долгий ящик и решил осмотреть подаренный ему Цезарем дом. Особняк находился в престижном районе Палатин, где жили преимущественно богачи и аристократы. Сопровождал на эту экскурсию Сальватора естественно Фабий и несколько конных легионеров. Контуберналис и центурион решили добираться до места на квадриге, запряженною четверкой гнедых лошадей иберийской породы.

Иван пока ехал по Риму не преставал удивляться его красотами. До чего зеленый район — Палатинские холмы! А ведь это только начало весны. Везде трава, цветы, заросли винограда, плюща, куча деревьев — олива, апельсин, мирт, бук, платан, кипарис. И среди травяного моря зелени — островки белоснежных и серых дворцов, домов и особняков. И дорожки и террасы к ним из белого камня и мрамора.

А вот и его жилище!

Иван удивился...

Этот особняк снаружи был без изысков и роскоши и смотрелся как маленькая крепость. Парадный вход — мощная стена с одной дверью без балкона и почти без окон. Лишь имелись в наличие две узкие и высоко расположенные над входом бойницы. Сходство с крепостью придавали массивные и большие двустворчатые ворота с бронзовыми петлями и двумя бронзовыми львиными головами посередине. В ноздрях каждого льва торчали бронзовые кольца, которые служат в качестве современного дверного звонка. Стоит лишь постучать ими по дощатой створке, как врата немедленно откроются. Но здесь контуберналиса и центуриона поджидал сюрприз. Иван с Фабием долго стучали этими кольцами по деревянному массиву, но дверь им никто не открывал.

— Откройте именем Цезаря, иначе мы выломаем эту дверь! — закричал страшным голосом центурион. — Да поможет нам в этом великий Янус!

Этот приказной окрик видимо подействовал на тех, кто находился внутри. Загромыхала щеколда, и ворота открылись. Появился раб. По внешности — грек. На вид — лет под шестьдесят. Черная борода, черные кудрявые волосы. Его жгучие глаза-маслины принялись изучать непрошеных гостей опасливым, вопрошающим и в то же время заискивающим взглядом.

— Кто ты, раб? — бесцеремонно спросил невольника центурион. — И как тебя нарекли хозяева?

Старик склонился в почтительном поклоне.

— Старого хозяина, Валерия Публия Котту арестовали и увели в тюрьму и по слухам казнили. Его жену и дочь увезли в неизвестном направлении. Все рабы, кроме меня и моей жены, убежали на свободу и где-то прячутся. А я остался. Вот охраняю дом от воров и грабителей. Меня зовут Ахиллес, а жену — Рода. Она у меня там, в лавке. Бывший патрон дал мне лавку, что рядом с домом и разрешил торговать. Обещал мне манумиссию, то есть отпустить на свободу. Он хотел пойти в Дом свободы и внести меня и мою супругу в цензорские списки в качестве римского гражданина. А я уже готовился отработать в пользу его пятнадцать трудодней, как тут ночью ворвались легионеры во главе с деканом и арестовали моего патрона. Я закрылся и уберегся в своей лавке, меня не нашли.

— Молодец, раб, ты был предан хозяевам, за что они тебя и ценили. Надеюсь, ты будешь предан и своему новому патрону — Ивану Сальватору.

Фабий указал на Ивана, раб снова почтительно склонился.

— Веди нас, Ахилл, осмотрим весь дом... — потом центурион обратился к легионерам. — А вы оставайтесь здесь у входа и охраняйте нас. И будьте бдительны: враг не дремлет.

Солдаты спешились, встали спиной к дому, опустили большие прямоугольные щиты-скутумы на землю и оперлись на копья.

Грек затворил на тяжелый засов двери, и новый владелец вместе с приближенным пошли осматривать жилище.

За входной дверью — небольшой коридор. Дальше — широкий прямоугольный зал без окон, расписанный разноцветными фресками и украшенный мозаиками и статуями. Это атриум. Посередине потолка — большое квадратное отверстие. Через него проникает солнечный свет и попадает дождевая вода, прямо в бассейн (имплювий), что расположен посередине атриума.

Бывший хозяин этого особняка был, несомненно, влиятельным патрицием. И со связями. В этот дом вода попадает не только через имплювий как у многих римлян, а через персональный и престижный для того времени водопровод, что было редкостью для Рима. В этом доме проточная вода была круглый год, она поступала по акведукам из Тибра.