| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— А организатора покушения куда? — спросил старшина, поднимаясь из пыли и утирая слезы с таких же красных, как у Сухого Ручья, глаз.
— И его туда же, — сказал, подумав, командир. — Потом разберемся.
— А пихаться еще будешь? — спросил Пыр и опять заржал. — Мак, Сатурналий, — крикнул он, — заберите вот этих двоих.
Спектакль в тюремном дворе длился от силы четверть часа, так что каменный Макун Бревно не успел разобраться, чего все смеются. Он выступил на середину круга и с самым серьезным видом предъявил нарушителям свой кусочек драконьей кожи с красной четырехугольной печатью городского совета, вытащив его за тесемочку из-за отворота рубахи. При этом он заботливо посоветовал напарнику :
— Ты смотри, поосторожнее с ними, видишь, как первого старшину отделали.
Напарник, коротышка-брауни, свесив ножки, восседал на бревновом плече, важно, словно ученый попугай. Из-под черного, сдвинутого на глаза, буржуйского котелочка, любимого головного убора всех брауни, скалилась разукрашенная шрамами пиратская рожа с перебитым в двух местах носом и окурком сигары, торчащим на месте недостающего левого клыка, — такая страшная и нахальная, что мирный прохожий без звука сдал бы кошелек, встретив в глухом переулке эдакого блюстителя порядка (если бы, конечно, он его заметил у себя под ногами — росточком Сатурналий едва ли выше молодого какаду).
Лесной тролль с высоко поднятой головой сам пошел в узилище впереди охраны, с достоинством неся голую задницу и слюнявый подорожник на носу. Эльфа Эльвин придержал за рукав и вполголоса спросил:
— Знаешь, как делают "велосипед"?
— То есть? — полюбопытствовал синеглазый, готовый хоть сейчас починить командиру его велосипед, научи его только кто-нибудь, смыслящий в механике.
— Бревно, объяснишь новенькому... в смысле, задержанному, — велел командир.
— У нас тут что, курсы для урок? — рассердился Макун.— Может его еще научить на чужой зуб играть?
— Ты меня понял, да? — подмигнул Сухой Ручей молодому эльфу.
Эльф понял только, что Макун, несмотря на отсутствие внешних признаков интеллекта (не считая квадратной челюсти), видимо, — местный механик.
Командир наконец закурил свою трубку, пошел и присел на крылечко караульного помещения, вместе с башней стоящего через двор напротив тюрьмы. Пыр тоже закурил и поплелся было за Эльвином, но остался стоять, опасаясь, как бы мстительный эльфиец не вывернул на него невзначай угли из трубки. Сюда же подтянулись несколько солдат из вечно бездельничающей запасной роты во главе со своим старшиной гномом Цукерманом, дотошным и аккуратным мужиком. Единственное, что Цукерман никак не мог привести в порядок, была его собственная борода, черная кудлатая, растущая изо всех мест на лице, почти полностью оккупировавшая глаза и уши и выбравшаяся уже хозяину на спину (о носе и тем более о рте речь даже и не идет, самые древние старожилы, и те не могли бы сказать, какие они у Цукермана и есть ли вообще.) Периодически, преимущественно осенью и весной, когда обостряются лишаи и авитаминозы, старшина решался на отчаянную попытку расчесать свою знаменитую бороду, но неизменно ломал гребешок, а обломки потом безрезультатно искал по трое суток. Бедному косматому Цукерману даже пришлось перестать ходить в гости в приличные дома, потому его вечно обвиняли в пропаже столового серебра. Он бы запросто мог обходиться без карманов и совать свои причиндалы в бороду, если бы в ней все так бесследно не терялось. В прошлый раз один из солдат пятой смены, непутевый легкомысленный грифон, правда, невысокого роста, не явился после запаса домой. Жена полторы недели его подождала, не выдержала, ворвалась в караульное помещение, налетела на старшину и обеими лапами стала возить его за бороду, вопя при этом: "Потаскуны гулящие! Все вы одним салом мазаны, не войско, а гоблинский притон, разогнать вас всех к чертовой матери!" Потом кто говорил, что она у Цукермана в бороде пропащего супруга искала, а кто — что собиралась и правда разогнать к чертовой матери всех, кто там прятался. Гулящий грифон в это время спал под столом в кабаке, уверенный, что находится на своем топчане в казарме и что запас еще и наполовину не кончился. Нашелся он сам: ночью прокрался к жене огородами и заявил, что так по ней соскучился, аж сбежал на часок, пока не рассвело. Старшина после этой истории, весь в синяках, до вечера отлеживался (по странному совпадению — в том же кабаке и под тем же самым столом), небольшие увечья получили еще несколько ребят, которых грифониха била Цукерманом.
Дремучая борода главного пятой смены чего-то заерзала, забурлила (а может, это старшина возился под ней, трубку искал) и начала выпускать вонючие клубы бурого дыма, отдающие сосновыми шишками, чищенными сыроежками,.. костяными гребешками, серебряными ложками и т.д.
Из казармы вылез еще один главный — Чтыр, младший брат Первого Ыра, который, сменившись с дежурства (позавчера), остался сыграть пару разиков в "очко" с несколькими приятелями из цукермановской роты. Чтыру не надо было и закуривать — после двух суток в казарме табачный дым валил из него отовсюду, как из дырявой кастрюли с кипящим пуншем.
Эльвин наконец утер глаза и просморкался. Мимо них, по направлению к тюрьме, весело болтая, шагали двое синеглазых — сдаваться. Видимо, кому-то было лень самому вести хулиганов в комендатуру. Эльвин, просморкавшись, от нечего делать провожал глазами веселую парочку.
— Вот еще тоже, — проворчал он. — Откуда их взялось столько на мою голову?
— Вроде, они показывают куда-то на север, — дал справку Цукерман.
— Ну да, они мух отгоняют, а ты все замечаешь, — отмахнулся от бородатого старшины Сухой Ручей.
— Ты знаешь, когда пятьдесят эльфов гонят муху все в одну и ту же сторону, это, наверное, не просто совпадение, — стоял на своем старшина.
— Да, это уже заговор, — хмыкнул командир и сполз мягким местом вниз на две ступеньки, чтобы было обо что опереться спиной.
— Пятьдесят?! — удивился один из солдат, поджарый молодой грифон с драным боком (видимо, дрался ночью с котами, сказываются кошачьи хромосомы). — Да, настругал кто-то ребятишек.
— Понятно, чего они не говорят, откуда родом. — сочувственно кивнул другой грифон, коренастый и широкоплечий, тот самый запасной гуляка. — Мать, может, нестарая еще, незамужняя.
— С чего ты взял, что обязательно незамужняя?
— Тебе бы твоя баба пять десятков пострелят родила, ты бы не сбежал разве?.. И кто на ней теперь женится, если она по стольку зараз приносит?
Далее в ходе неторопливой и очень познавательной беседы собравшимся, обсудив поведение осетров, тараканов, черепах и эльвиновского жеребца Магируса, удалось выяснить, что при чересчур плодовитом браке из известных природе мужиков в семье остается один петух, но с петуха какой спрос, он даже не может сообразить, что если бы он сам не вскакивал в четыре часа утра, то мог бы валяться каждый день хоть до завтра и разбудить было бы некому,.
— Макун, тебе чего? — устало спросил Эльвин подошедшего Мака Бревно, прилаживаясь еще на ступеньку пониже и ища опору для затылка.
— Комендант грит, у меня не стоялый двор, а тюрма, за постой платить не надоть, так что, грит, места все заняты, — морща от напряжения лоб, попытался Макун воспроизвести слова коменданта и заржал, раскусив шутку. Бедняге коменданту пришлось, наверно, повторить ее добрый десяток раз, прежде чем старательный Макун смог повторить все правильно.
— Скажи, пусть койки в коридорах ставит. Я-то что могу поделать? — пожал плечами командир.
— Ты чего, сдурел? — вмешался Цукерман. — Какие койки в коридорах? Это же тюрьма, а не горбольница. Они же запертые в камерах должны сидеть.
— Да ладно, запертые, — проворчал эльфиец, найдя наконец упор для своего рыжего, как перезрелые лисички, затылка и вытянувшись на лестнице в любимой позе — так, чтобы тело опиралось только на уголки ступенек. — Тоже мне тюрьма. Любой крот за пять монет сколько хочешь арестантов наружу выведет...
— Кстати, арестанты, — очнулся Первый Ыр, — Мак, ты куда своих дел?
— Я Турналия около ссадил, — показал рукою через двор Макун. — Пускай покараулит, порастрясется маненько, а то ишь телеса отъел.
На без спроса вынесенной на улицу березовой табуреточке перед тюремной дверью сидел, закинув ногу на ногу, старый тролль и курил, разжившись уже у кого-то самосадом. Перед ним стоял, чихая и кашляя, бедолага-жопочмок, которого дед тоже заставил пару раз затянуться. Из-под тролля поднималась еще одна струйка прозрачного дыма, как будто зеленый затейник и пупком умел курить, обозначая местоположение Сатурналия (в смысле, не прямо в дедовом пузе а где-то за ним, скрытый ножкой табурета.) Когда лесной тролль нагнулся почесать себе лодыжку, в просвет между его щетинистой поверхностью и сидением табуретки стала видна розовая лесная незабудочка, покачивающаяся на котелке у грозного стража.
— А то обнаглел совсем, — продолжал Макун. — Нашел себе мерина. Вози его и в кабак, и по бабам.
— А тебе жалко что ли? — поддел Макуна гуляка-грифон. — Как будто самому в другую сторону.
— Конечно, только он в пивной мордобой заварит, а махаться за него мне.
— А сам ты, можно подумать, без мордобоя когда из кабака уходил, — грифон сморщил мягкую золотистую шкуру возле уголка клюва, как будто и впрямь усмехался.
— Да он плачется, что ему и у баб за Сатурналия приходится махаться, — хихикнул кто-то.
В воротах показался еще один синеглазый и тоже направился в комендантскую, одновременно успешно уворачиваясь от наскоков упорного, очень запыленного хвостатого субъекта в кепке, все время пытавшегося сбить эльфа с ног и злобно что-то бормотавшего про того, кто будет валять последним.
— А я читал, что некоторые драконы одного детеныша за жизнь рожают и больше не могут, — сказал Четвертый Ыр, действительно слишком много читающий для своего возраста.
— А знаете, такая травка есть маленькая — одуванчик? — на всякий случай проверил эрудицию аудитории Макун Бревно (для великана Мака и молодой дубок — тоже невелика травка.) — Так вот у него на голове сто беленьких лепесточков, а как ветер летом дунет, упадут они на землю и из кажного лепестка по малютке вырастет.
— Представляешь, Макун, у тебя бы из каждого волоса по малютке! — пугнул троллийца Цукерман, задрав голову к небесам, чтобы видеть лицо собеседника.
— Да у меня-то ладно, я пойду щас и побрею макушку, лето на носу, а вот твою бы бороду повыдергать, так мы тут всем войском с копыт свалимся твоим осетрятам сопли утирать.
Тут в разговор вступил низенький щуплый кикимор, у которого на передних конечностях вместо перепонок были раздвоенные копытца — видать, чья-нибудь коза много лет назад на болоте заблудилась:
— Ну и что? А моя мне как-то четверню родила.
В наступившей тишине он испуганно огляделся и понял, что слушатели полностью ему сочувствуют и ждут продолжения.
— Захожу, а она в каждой руке по младенцу держит. Все орут, ручки растопырили, по шесть штук (они у нас все в маму), как салют на Апрельский День. Я ей говорю...
— Постой, ты же сказал, она четырех родила, а говоришь по шесть ручек...
— Вот я ей и говорю: "Василиса, я тебя прощаю и ни в чем не виню, я только жалею, что вовремя тебе эту твою дырку не заткнул, откуда весь этот горох насыпался!" Тут вижу, у нее одна пара рук свободна. И берет она правой скалку, а левой готовится сграбастать меня за шиворот. Мы это уже проходили, я быстренько поблагодарил супругу за подаренное счастье, перецеловал малюток (кого, может, по два раза, я все время сбивался) и пошел еще три люльки долбить.
— Ну и потом чего? — зачарованно проговорил, наконец закрывая рот, коренастый грифон.
— Чего: привык потом. Да, присмотрелся к ним, различать начал, имена всем придумал. Разные, — кикимор сообщил это, явно гордясь своей неисчерпаемой фантазией.
— Мне тоже батяня сам имя выбирал, — похвастал Бревно.
— Я и не знал, что у тебя четверо, — с уважением сказал старший Цукерман.
— Было четверо. Им уже седьмой годик идет.
— Умер что ли кто? — спросил драный грифон.
— Дурак! Василиса еще двоих родила. Правда, не за раз. А все равно я свою толстожопую ни на кого не променяю, пускай рожает сколько хочет и когда захочет...
— И от кого захочет, — тихонько добавил оказавшийся тут же Матеруха, к счастью присевший на землю далеко от рассказчика.
— Правда, если бы она вот так размножилась бы... Пять десятков... — и счастливый отец и супруг обалдело покрутил головой, представив свою половину с шестируким младенцем в каждой руке, а у каждого в руках — еще по шести младенцев, а у тех — еще, а у этих, видимо, в каждой руке по маленькой скалочке. — Кто же это так сумел-то, интересно?
— Не рота у меня, а приют слабоумных какой-то, — не выдержал Цукерман. — Ну что вы плетете?! Кто это по двести эльфов рожает? Непонятно разве, что сделанные они?
— Да ладно тебе, Адам, — лениво похлопал его когтистой лапой по спине непутевый грифон Падающая Звездочка. — Шутим мы. Нельзя что ли языки почесать?
(Мак Бревно при этом нахмурился и озадаченно посмотрел на Звездочку.)
— Кому же это понадобилось столько кадров? — вслух подумал Пыр. — Может, кто-нибудь подряд большой взял: замок построить или тоннель сквозь горы проложить. А, Эльвин?
Командир щурил глаза на солнышко, пытаясь увидеть радуги сквозь слезки на все еще красных веках.
— Нету его, — ответил он. — Я на больничном, мне нос оторвали.
— Ты посмотри на них. Тоже мне строители, — сказал Чтыр. — Наделали бы уж сразу — в касках и спецовках, с кирками, лопатами и динамитом, а не в шелковых пижамах.
— И они бы, как эти, по городу разбежались — в касках и с кирками, — поддержал Эльвин и, совсем умаявшись, закрыл глаза.
— И с динамитом, — добавил Падающая Звездочка.
— А может, хотели дворец бытового обслуживания у нас организовать? — предположил Первый Ыр. — Видишь, они какие послушные. Заходишь и говоришь: "Помойте и причешите моего любимого верблюда. А потом постригите его, заплетите хвост в косичку и сделайте ему педикюр." Представляешь, прислуга, которая с тобой не спорит, не грубит и не выпрашивает чаевые.
— Не представляю, — сказал Эльвин. — Только если она за меня замуж надеется выскочить.
— Ну да, а под конец говоришь: "Валяйте, да побыстрее", и тебе вместо любимого верблюда вернут десять пар валенок, — добавил Матеруха. — Нет, я думаю, кто-то хочет открыть публичный дом.
— Тогда наделали бы девочек, — мечтательно возразил драный грифон. — И разных, а не одинаковых: стройненьких, пухленьких, беленьких, черненьких,..
— Блондиночек побольше, — совсем уже неслышно заказал Сухой Ручей.
— ...зелененьких, синеньких, с крылышками...
— Надо искать, — решительно сказал Матеруха, — Может, где и девочки прячутся. Приветливые, на все согласные. Видали, как тот парень командира в задницу лез целовать?
— Матеруха, ты почему с башни слез? — сразу проснулся и строго призвал Матеруху к ответу командир.
— А чего мне там делать? Целую неделю сижу, як сорока на колку. На кой хрен он нужен, этот пост? Хоть бы тряпочку какую дали, я бы за ветром следил, погоду предсказывал.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
