— Всё честно! Сдавайся. Ха-ха-ха! — смеялся пойманный.
Энкиду смеётся. Это звонкий, беспечный, весёлый смех, слыша который, невозможно не улыбнуться хотя бы краешками губ, и Гильгамеш тоже начинает смеяться. Он чувствует через тонкую рубашку успокаивающее тепло чужого тела, зелёный шёлк волос приятно холодит его шею. Он давным-давно разжал руки, а Энкиду по-прежнему лежит рядом, уткнувшись носом ему в плечо, и уже снова задирает его, на этот раз легонько дёргая за прядь волос. Чуть тронет, и сразу отдёрнет руку, точь-в-точь, как игривая кошка. Что ж, придётся ответить на провокацию. И снова шутливая борьба, и снова обезоруживающий смех Энкиду. Тело становится лёгким, воздушным, все мысли растворяются в море безграничного, пьянящего счастья. Сейчас они — единое целое. Целый мир друг для друга. Совершенная гармония двух душ.
* * *
С детства Гильгамеш был лучше всех и во всём. Его неуёмное любопытство и пытливый ум делали любую задачу разрешимой, а требовательный гувернёр взрастил в нём железную волю и непоколебимое упорство. Не было ничего, что Гильгамеш не смог бы заполучить. С самого рождения этот человек обладал незримым, но почти осязаемым обаянием, всегда без исключения становясь центром внимания. Взрослые пророчили ему блестящее будущее, а сверстники не сводили с него глаз, мгновенно признавая в нём лидера. Осознание собственной особенности пришло внезапно, когда его в очередной раз ставили в пример остальным ученикам:
— Блестящая техника, вот, что значит шахматист. Эх, да куда вам до Гильгамеша-то!
Куда им до меня. Слова глубоко отпечатались в детской душе. Отец, мать и многочисленные наставники лишь добавляли ребёнку ещё больше уверенности в собственной исключительности, неустанно напоминая о его статусе сейчас и в будущем. А раз он особенный, то и отношение к нему должно быть соответствующее; повиновение и восхищение стали восприниматься как нечто естественное и, более того, обязательное. Гордость цепким плющом обвила его душу, пуская всё новые ростки. 'Да куда и тебе до меня' — в тот день, когда учитель проиграл ему, Гильгамеш понял, что и взрослые для него не такие уж авторитеты. С тех пор он смотрел на всех свысока, считая себя априори лидером любого общества.
И, несмотря на всё сопутствовавшее ему великолепие, Гильгамеш был одинок. Ощущая всегда превосходство над окружающими, он в то же время остро чувствовал и собственную обособленность от мира. Родители не являлись теми людьми, с которыми можно было бы пойти на откровенность. Слабовольный отец, живущий под властью собственных страстей и страстишек, непонятно, каким чудом сумевший сохранить компанию в надлежащем виде, не внушал мальчику ни доверия, ни уважения. Разве что только жалость с примесью презрения, ведь Гильгамеш рос совершенно противоположного склада человеком. Мать крутилась в сверкающем мире шоу бизнеса, лишь раз в несколько месяцев навещая их особняк. С головой погруженная в создание карьеры, она практически не участвовала в жизни сына в том плане, в каком это делают родители. Гильгамешу она представлялась яркой, амбициозной женщиной, но совершенно чужой.
Одиночество — вещь достаточно комфортная, чтобы получать от жизни удовольствие и достаточно ущербная, чтобы продолжать желать друга. Но так может сказать лишь тот, у кого были друзья, а Гильгамеш к пятнадцати годам давным-давно забыл, каково это, дружить с кем-то. Наверное, одинаковые люди чувствуют друг друга, так как с первого взгляда Гильгамеш понял, что зеленоволосый юноша, с вежливой улыбкой протягивающий ему руку, тоже одинок. А ещё он понял, что этот юноша совершенно не считает его, Гильгамеша, каким-то особенным: поздоровавшись, как того требовали правила приличия, Энкиду просто повернулся к нему спиной и зашагал дальше, возможно, уже совершенно забыв о произошедшей встрече. Да как он смеет. Выскочки, беспечно заявляющие, что превзойдут Гильгамеша, встречались и раньше, однако они-то как раз обращали внимание на его величие, тогда как Энкиду в первый раз попросту проигнорировал само существование блондина. Впрочем, Гильгамеш это тут же исправил, оттаскав невежу за длинный хвост. Потянулись дни ожесточённого соперничества: мальчишки соревновались во всём, от простых уличных драк до игры в крестики-нолики. И, пожалуй, впервые в жизни Гильгамеш не смог взять 'препятствие' с разбегу. И в какой-то момент он проникся уважением к упрямцу, который никак не хотел уступать пальму первенства. Не укрылся от его наблюдательных глаз и тот факт, что настоящий Энкиду прячется за маской. Шаг за шагом он собирал замысловатую мозаику, и однажды увидел, что перед ним стоит совершенно другой человек. И понял, что не в силах ни одолеть его, ни отступить перед ним: они были равны. В тот день Гильгамеш и Энкиду стали друзьями.
Присутствие Энкиду расслабляло и успокаивало Гильгамеша. И шумные игры, и совместное молчание — всё было так естественно, словно зелёноволосый юноша был частью его самого. Только с ним он превращался в обычного человека, ведь Энкиду ни в чём не уступал ему. Многие люди жалуются на свою заурядность, мечтая о способностях супергероев, а для Гильгамеша ощущение 'обыкновенности' было на вес золота. Всеобщее восхищение — эта яркая блестящая мишура, на которую заглядывается бесчисленное множество людей, — бесспорно, приятно, но через некоторое время начинаешь понимать, что оно не содержит в себе ничего, кроме фальши и подобострастия. Гильгамеш любил жизнерадостность и непосредственность Энкиду, ведь они были искренни. Но самое главное, тоже одинокий, превозносимый всеми и отдалённый ото всех, Энкиду был единственным, кто в полной мере понимал Гильгамеша.
Больше, чем друг, ближе, чем брат. До неверия похожий на Гильгамеша и в то же время совершенно иной. Единственный, кто дорог ему во всём мире. Alter ego — вот кто Энкиду для Гильгамеша.
Вернуться в оглавление
Глава 6 — Я не сдамся
Всю ночь Артурия плохо спала, стоило ей закрыть глаза, как невозмутимый голос Энкиду звучал в голове, и она вновь начинала ворочаться, не в силах забыть их разговор. Наконец-то сошедшее забытьё облегчения не принесло, сон был беспокойным и тяжёлым, и на утро она проснулась в ещё более разбитом состоянии, чем прежде, даже аппетит пропал, несмотря на всё великолепие завтрака. А надо было опять ехать в Лицей, опять встречаться лицом к лицу с Гильгамешем и Энкиду, и было недопустимо отправляться туда в ужасном расположении духа, показывая тем самым собственную слабость. Поразмыслив, Артурия решила, что прогулка — лучший способ привести себя в порядок. Конечно, дворецкий, да и вся прислуга в доме очень удивились желанию хозяйки, ведь путь до Лицея был неблизкий, целый час ходьбы, и прежде девушку отвозили на машине, поэтому объяснение спонтанному желанию пришлось придумывать на ходу. Дело в том, что Артурия сохранила всё произошедшее в Лицее в тайне, зная, что заботливый Бедивер наверняка попытается вмешаться в сложившуюся ситуацию, а она была намерена разобраться со всем сама. В итоге, заверив растерянного дворецкого ещё раз, что по дороге не проголодается, и бутерброд совершенно не нужен, Артурия покинула дом.
Было рано, не успевший прогреться воздух прохладными волнами обнимал девушку. В высоком небе скользили птицы, купаясь в пока ещё мягких солнечных лучах, их звонкое чириканье разносилось далеко-далеко. На придорожной траве и листьях деревьев заманчиво сверкали бусинки росы. Артурия быстро шагала по полупустынному тротуару мимо открывающихся магазинчиков и ларьков с яркими вывесками; огромных, со светящимися витринами супермаркетов; автобусных остановок, обклеенных разноцветными объявлениями. Легкий ветерок бодрил, прогоняя уныние, быстрая ходьба будоражила кровь, и через некоторое время Артурия действительно почувствовала себя гораздо лучше. Буря эмоций на душе несколько поутихла, и теперь она вновь владела собой. Ничего, главное не подавать виду, что действия Гильгамеша и Энкиду хоть как-то её расстроили, а там видно будет. В любом случае, она не сдастся.
Проспект, на который вышла Артурия, в любое время суток был полон жизни: по уходящей вдаль дороге сновали сотни машин, обе стороны улицы были сплошь утыканы офисными зданиями и торговыми центрами; беспрестанно ревели моторы, пронзительно трещали громкоговорители, зычным голосом зазывали людей промоутеры. Шум и пестрота уличной жизни заполнили Артурию, не оставляя места прочим мыслям, и теперь ночные тревоги выглядели совсем незначительными. В конце концов, ничего страшного не произошло: если Гильгамеш и смог подчинить себе общество, то ненадолго, ведь директор не позволит подобного самоуправства. А значит, сегодня всё и закончится, надо лишь показать парням, что она продолжит стоять на своём, несмотря на их угрозы.
Окончательно приободрившись, Артурия повыше подняла голову и ещё быстрее зашагала к Лицею, уверенная в скорой победе. Хмм, правда, она проголодалась, как и предупреждал дворецкий. Неподалёку располагается неплохая булочная, пожалуй, можно сделать и небольшой крюк, ведь времени у неё предостаточно. Свернув с просторного проспекта, Артурия направилась вниз по небольшой пологой улице. Здесь преобладали жилые дома, а потому количество людей резко сократилось, да и в целом стало гораздо тише. Вот в воздухе разлился сладкий аромат свежеиспеченного хлеба: она совсем близко. В животе в ответ на пленяющий запах негромко, но требовательно заурчало. Артурия уже взялась за ручку двери, как её внимание привлекли крики двух девушек на противоположной стороне улицы, робко отмахивающихся от грозно рычащей собаки. Людей в столь ранний час было ещё немного и путницы оказались совершенно одни против внушительных размеров зверя.
— Прочь, прочь! — попыталась отогнать собаку одна из них, замахнувшись сумочкой, однако черный пёс лишь угрожающе заворчал и двинулся вперёд, заставив девушек попятиться.
Стремительно перемахнув через невысокую ограду, отделяющую тротуар от проезжей части, Артурия перебежала дорогу, в мгновение ока оказавшись рядом с девушками.
— Стоять, — ровным голосом приказала она собаке, глядя ей прямо в глаза. А та залаяла, припадая на передние лапы, отчего девушки, охнув, отшатнулись, прячась за спину защитницы.
— Стоять, — и Артурия шагнула вперёд, по-прежнему не разрывая зрительного контакта. Зверь остановился, скалясь, показывая острые зубы, — Стой. — Безмолвно человек и зверь глядели друг на друга, один — бесстрашно, другой — со злобой. Наконец собака опустила морду, и в густой шерсти блеснул металл ошейника. — А ну-ка, — Артурия нагнулась и схватила его, не давая собаке убежать. Та дёрнулась, но, почувствовав твёрдую руку, окончательно присмирела, изредка мотая головой.
— Вы в порядке? — Артурия обернулась к девушкам, не выпуская ошейника из рук. — Надеюсь, она не укусила вас?
— Нет-нет, всё в порядке. Ох, спасибо огромное, мы не знаем, как и благодарить вас, — путницы были ужасно рады внезапному спасению. — Может, угостить чем-нибудь?
— Не стоит благодарности, — Артурия мягко улыбнулась, — так должен поступать каждый.
— А зачем вам собака? — девушки с опаской уставились на зверя.
— Отвезу её в питомник, нельзя же, чтобы она и дальше бегала и пугала людей.
— Вот как, — покивали они и стали прощаться. — Ну, спасибо ещё раз за помощь, вы нас просто спасли.
— Всего хорошего.
Уже развернувшись к ним спиной, Артурия услышала, как они делятся впечатлениями от произошедшего.
— Ты видела, какой он? И галантный, и храбрый, и красивый, — в восхищении выпалила одна из девушек. — Просто мечта.
— Да, хотелось бы мне встречаться с таким парнем, — мечтательно вздохнула вторая.
Артурия усмехнулась: незнакомые люди нередко принимали её, одетую по-мужски, за юношу. Её детство прошло без матери, и манеры поведения она могла копировать лишь у отца, никто никогда не учил её, как должна вести себя 'женщина'. Впрочем, ей даже нравилось, когда люди говорили о ней в мужском роде, это был своего рода комплимент. Так, а теперь надо позаботиться о собаке. Пока она звонила Бедиверу и объясняла ситуацию, да ждала машину (чтобы собаку забрали и увезли в питомник), прошло немало времени, и в итоге прогулка до Лицея превратилась в пробежку, а про булочную, конечно, пришлось забыть. К тому времени, как Артурия пришла, класс был уже полон, и она, следуя старой привычке, со всеми поздоровалась. Странно, её всегда в ответ приветствовало как минимум несколько человек, но сегодня класс никак не прореагировал на её слова, хотя всё было как обычно: люди разговаривали, смеялись, кто-то списывал, с опаской оглядываясь на дверь — словом, ничего примечательного. Возможно, она была недостаточно громкой? Впрочем, неважно. Вытащив тетрадку, девушка подошла к однокласснику, который недавно просил её о помощи:
— Привет, — юноша вздрогнул. — Ты говорил, что не знаешь, как решить задачку, помнишь? Вот решение, если хочешь, я могу объяснить его, пока есть время до звонка.
— Не надо, я уже во всём разобрался, — ответил он, избегая смотреть прямо на неё. — Я пойду, меня друзья ждут, — и торопливо направился к группке одноклассников. Они зашептались, с опаской оглядываясь на неё.
Артурия нахмурилась: что бы всё это значило? Решив спросить кого-нибудь о странном поведении парней, она направилась к смеющимся над чем-то девчонкам, но те, едва почувствовав на себе её взгляд, демонстративно отвернулись. По спине пробежались неприятные мурашки: они игнорируют её! Но на этот раз Артурия была готова к неприятностям и сумела остаться невозмутимой. Что ж, бойкот ей мог объявить только один человек. Внутри что-то сжалось, как перед прыжком в бездну, пока она медленно поворачивалась туда, где должен были быть ОНИ. Да, Гильгамеш стоял, вольготно прислонившись к стене, его кроваво-красные глаза буравили Артурию, стремясь разрушить её самообладание, подчинить себе её волю. Рядом, на широком подоконнике, сидел Энкиду, как и всегда, лучезарно улыбаясь. Выдержав взгляд, Артурия спокойно повернулась и села на своё место. Да, это будет война, и обратного пути нет.
На большой перемене она отправилась к директору, которого, как назло, именно в этот день на месте не оказалось. Пришлось сцепить зубы и отложить планы до следующего дня. Кстати, против неё был весь Лицей: идя по коридорам, она спиной ощущала десятки косых взглядов, кто-то хихикал, кто-то сочувственно вздыхал, но приближаться люди не спешили. Гримасы вместо улыбок и шепот вместо открытых разговоров — всё это было так непривычно и противно. За один день реальность кардинально изменилась, став похожей скорее на дурной сон, чем на действительность. Артурия зашла в туалет, чтобы передохнуть от неприятного внимания, когда на неё внезапно налетела, чуть не сбив с ног, девушка со словами: 'Ой, поскользнулась!', и Артурия почувствовала, как в руку ей вложили маленький кусочек бумаги. В следующий момент девушка отстранилась и исчезла в дверном проёме. Быстро развернувшись лицом к стене, Артурия прочитала корявые, в спешке нацарапанные буквы на узенькой полоске бумаги: 'Я с тобой'.
