На выходе из тоннеля, сложенного из крупных гранитных блоков, меня ждали.
И тех, кто ждал, если честно говорить, было куда больше, чем я рассчитывал.
Вон, у поваленной колонны, дочери гарпии Аэлло — тройняшки Аэллопа, Окипета и Келайно.
Троица была безоружна и одета в традиционные для Ётунхейма серые, домотканные рубахи и штаны, подпоясанные верёвками, так что выглядели они сущими нищенками, но в среде ледяных великанов, где и выросли девушки, вообще редко уделяют большое внимание своему облику в конкретный момент.
Стайка дочерей мадам Жоржет тоже явилась, их много. И судя по тому, что на каждой одет мундир Королевства, мадам и правда в курсе куда направляются её непутёвые дочери.
Стоят как на параде, если в парадах, конечно, когда-нибудь участвовали столь милые создания.
Ладо-Лидо-Лей стоят поодаль на балконе, который по какой-то странной причине рос прямо из скалы.
Сёстры, по обыкновению своему одеты так, что, смотря на них, думалось, — будь они абсолютно наги выглядели бы не так вызывающе.
Перетекая из одного образа в другой, они о чём-то негромко спорят о чём-то между собой.
Скульд, из-под балахона которой виднеется доспех, оторвавшись то ли чистки, то ли заточки острия копья, приветственно машет мне.
Конечно, она тут.
После того, как она помогла мне попасть в Асгард и украсть Нагльфар, ей особо некуда больше и податься.
И раз последняя из норн тут, то рядом с ней Реда, просто Реда уже не Гнилоглазый.
Тосиец поприветствовал меня кивком и вернулся к занятию, которое ему раньше было недоступно к чтению книги.
Были тут и похороненные мной дочери мадам.
Кто-то полупрозрачный подобно дымке, готовой развеяться от первого же дуновения ветра, кто-то чуть более материальный, многие так вообще вполне себе материальные. Сидят на реях, весело беседуют о чём-то своём.
Тони и Петра не видно, не вышли, значит, встречать меня, своего капитана, ну и ладно, на борту работы хватает судну нужна команда, даже такому, как Нагльфар.
Доби и Спящая в каютах это понятно.
— Просто шикарно, для начала. улыбаюсь я, надеясь на Вёльву, что, быть может, напишет этой истории счастливый конец, а если нет как-нибудь выкручусь, не первую тысячу лет ведь топчу тропы Лоскутного мира.
Межреальность. Нальгфар. 3020 год после Падения Небес.
Наверное, со мной что-то не так.
Всё ношусь с прошлым, называю всех именами, которые кроме меня, наверное, никто и не помнит.
Таскаюсь со своими историями, со своей правдой, как дурачок.
Есть же уже другие истории, правильные, понятные.
Все выстраивают свою мифологию, навешивают новые ярлыки на старые вещи, прячут свою суть за новыми именами, срастаются с теми именами, становясь теми, кем хотели, чтобы их видели окружающие.
Возможно, пишу я эти листы лишь из зависти к более удачливым, более успешным, сумевших найти себе место в этом Мире. Пытаюсь в меру своих сил очернить их величие, показать, мол, сморите, смотрите, кем был, что творил тот, кому Вы возносите хвалу. Оно ведь бывает так, что человек ничего не сумевший в жизни своей добиться, начинает принижать успехи окружающий, выискивать, выдумывать гадости и несуразицы разного рода всё лишь бы показать, что кумир многих не так-то далёк от него жалкого и убогого.
Да, возможно, это так, но я стараюсь верить, что даже доведись кому-то из упомянутых мной существ увидеть эти страницы, они не огорчатся точнее, не огорчатся больше, чем обычно огорчаются, когда узнают о том, что я делаю
И всё же всё же даже если бы кто-то огорчился куда больше, чем привык, я всё равно продолжил бы писать, ведь хочется мне оставить после себя хоть что-то вороха никому не нужных листов вполне будет достаточно
Все мои старый имена растащили те, кто по сметливее, кто поумнее, а некоторые имена, напитанные верой, уже обрели собственные сущности, и, оглядываясь назад, читая историю, слушая легенды, мифы, песни о давно минувших временах, я не нахожу себя там там, в прошлом, живут другие, другие совершают то, чему причиной был я. И, надо признать, совершают они всё куда правильнее и вернее, чем это было на самом деле, превращая нагромождение неверных решений и незапланированных последствий в крепкий фундамент этого Мира.
Мне даже хотелось бы поверить в те мифы, ведь они куда понятнее и логичнее того, что было, но сделать так, значит признать, что дороги Лоскутного Мира не топтали мои ноги, что в общем-то и не было никогда Бродяги были Странник, Хозяин Дорог, Пандемоний, Шестой Скрытый, Забытый, Тёмный Повелитель и многие, многие другие все они были, а меня не было
И, наверное, я б смирился с этим, будь Эйн жива она была продолжением меня, той частичкой меня, что осталась бы жить в Лоскутном Мире после того, как я наконец умру
Я б смирился бы, наверное, со всем, будь рядом Хенья, не вычеркни она меня из своего прошлого, не перечеркни она и своё прошлое, обретя имя Хель.
Но былого не изменить, значит, остаётся надеяться, что на время что у меня осталось, я успею пусть не всё, ну хоть что-то да исправить.
Шевченск. Год 3025 после Падения Небес.
Детство Ниноко, как детство многих веселых маленьких девочек, было достойно стать основой для повести или серии рассказов, каждый из которых пусть и был короток, но нёс в себе простую, понятную мысль.
Но не нашлось того, что написал бы о детстве Ниноко тех рассказов.
Межреальность. Нальгфар. 3030 год после Падения Небес.
Не то чтобы повод для гордости, но что-то из запланированного да и успел я уже сделать.
Во-первых, останки Тринитаса уже на корабле, хотя из-за этого теперь меня ищут и последователи Тёмных Богов, в планы которых я влез, и переродившиеся в нечто противное жизни осколки Каравана, которые уже начали поклонение Его останкам, и фанатики Изменчивого, жаждущие отведать плоти самого могущественного из известных Лоскутному Миру богов, и ещё по мелочи, на которую грешно жаловаться.
Во-вторых, удалось увидеться с Безымянкой не поговорить, не извиниться за все те глупости, которые ей пришлось от меня вытерпеть за века наших странствий, я не мог. Правда, потом почти год пришлось потратить на то чтобы стряхнуть с хвоста Отца Дружин с его братом и всеми их эйнхериями. Гонялись они за нами славно, да только Нальгфар уже не тот, что был, — Гадюки они не только ведь людей пугают да за порядком приглядывают, но и воспитывают своего не такого далёкого потомка, то самое Семя, которое должно было спасти эльфов от несовершенства Лоскутного Мира.
В-третьих, усилиями куда большими, чем это можно было представить, и благодаря времени, куда большему, чем думалось мне вначале, удалось наладить отношения со спутниками и с Лилит, и с Анатиэль, и со Скульд, и ещё подружками-гарпиями, со всеми, в общем-то; удалось показать, что зла никому я не желаю, и если что не так выходит, так я попробую исправить разве что Ладо-Лидо-Лей нет, нет да и кольнёт-куснёт. Имеет право, да и характер у неё такой, к тому же знает она меня куда дольше других. Хорошо хоть времена моей службы грумом в Королевстве не вспоминает.
Что-то успел, что-то ещё должен успеть сделать.
Посмотрим.
В запасе какое-то время у меня осталось.
Шевченск. Год 3037 после Падения Небес.
Ниноко часто улыбалась, часто и грустила.
Была бы жизнь полегче, было б деньги побольше чаще б улыбалась и меньше грустила.
Пустота. 3042 год после Падения Небес.
Темнота, которая в Пустоте не есть лишь отсутствие света, терзаемая пляшущим всполохами огня.
Существо протягивает руку и из вязкой темноты достаёт сучковатое полено, которое подбрасывает в костёр, затем ещё одно и ещё одно, заставляя тот разгораться всё сильнее, а темноту отступать всё дальше, пока наконец не становится хорошо различимо второе существо, сидящее у костра.
— Человек, наверное, стоило бы отдать должное твоему упорству ты опять сумел из всей безграничности Пустоты найти именно меня, но ты уже успел меня утомить.
— Я искал, и я нашёл. ответил тот, кого назвали Человеком, ответил я.
— Чтобы в который раз я пообещал тебе, при сотворении Десницы убить тебя, Человек, не дав произойти всем тем трагедиями, которые раз за разом приводят тебя ко мне.
— Не в этот раз, старик. улыбаюсь я.
Улыбка выходит вымученная.
Устал я сегодня.
Сильно устал.
Но оно и не мудрено сегодня сделано достаточно, чтобы позволить признаться, — я сильно устал.
Достаточно, но ещё не всё, что должен был.
Великий Пустой поднимает на меня взгляд.
Во взгляде том если не удивление, то интерес.
— Тогда зачем ты, Человек, сюда пришёл?
— Поблагодарить. немного виновато развожу я руками.
Великий Пустой хмыкает.
Смешно ему.
Мне не смешно.
Устал я.
Трудный день сегодня выдался.
И пусть, ничего я не изменил.
Пусть все мои ошибки, все мои грехи остались со мной.
Пусть.
Тринитас, мой бедный Бог Сотворённый, пришедший в этот мир не по Своей воле и встретивший лишь ненависть Десницы, убитый мной ещё до того, как успел в полной мере осознать Себя. Впитавший мою ненависть, моё несовершенство, Он мог стать тираном кошмарнее и могущественнее Тёмных Богов, но Тринитас Сам в окружающем невежестве отыскал путь к спасению, которым повёл тех, кто Ему был дорог, по которому хотел провести всех нас. Но и в этот раз получил удар от тех, кого собирался спасать. Тот удар, от которого уже не оправиться даже Ему. И милосердием было бы прервать Его искалеченное существование, превратившееся для Него в пытку, а через тысячи лет грозящее стать кошмаром и для Него, и для всех тех, кто окажется рядом.
Только не мог я позволить, чтобы история Тринитаса так окончилась.
Здесь, в Пустоте, я сумел дать Ему шанс родиться вновь.
И хочется мне верить в этот раз Его рождения будут ждать с улыбками.
— Не за что. отмахивается Великий Пустой.
— Есть за что. Я, правда, благодарен тебе за то, что ты так и не послушал меня, не убил, так чтоб Безымянка не смогла бы меня воскресить. Благодаря тебе я смог прожить долгую, полную странных историй и горьких ошибок жизнь.
— Поблагодарил иди теперь. Скоро мне опять надо будет выслушивать просьбу убить тебя.
— Благодарю. поклонился я, и последовал совету Великого Пустого.
Эйн, до этого дремавшая на руках, недовольно что-то замурчала.
Ничего, шерстяная ты пародия на демона, вырастим из тебя нормального человека десяток-другой лет у меня в запасе ещё, быть может, имеется.
Как-то так и должна была окончиться история непутёвого Бродяги.
Моя история, но нет места грусти история Лоскутного Мира продолжается, а по его дорогам ходит ещё множество бродяг, готовых поделиться с внимательным слушателем иной историей, которая ничем не хуже истории о том, как был сотворён этот мир.
