Очнувшись, я обнаружил себя лежащим на кровати, в комнате, где накануне умирала Карин. Не горела ни одна свеча. Окно было распахнуто. Морозный воздух наполнял комнату. Холодно и темно было, как в склепе.
Я различил черный силуэт на фоне окна. Дрожь охватила меня, когда я понял, что это кутруб — здесь, в моей комнате.
— Проснулся, Ситра? — сказало чудовище.
Одним прыжком оно оказалось у моей постели. Я различил в полутьме его продолговатые глаза, плоский нос и ощеренную ухмылку. Мне почудилось даже, что я вижу ошметки мертвой плоти, налипшие на его клыки. С ужасом подумал я о Карин...
Чудовище издало смешок, будто прочтя мои мысли.
— Не беспокойся, цела твоя Карин. Кутрубы не прикоснутся к ее могиле. Так распорядилась Аллил.
Чудовище склонилось надо мной, и тут я увидел, что это не кутруб, а гуль. Так называют их женщин. Ее телосложение было более изящным, чем у кутрубов — ровно настолько, насколько применимо слово "изящество" к этим существам. Черты ее лица имели мерзостное сходство с человеческими. Длинная грива волос, больше похожих на звериную шерсть, была заплетена во множество мелких косичек, в которые вплетены были бусины из гладко отшлифованных позвонков.
— Я дала тебе зелье, излечивающее от моровой язвы. Теперь ты будешь жить. Так распорядилась Аллил, — сказала гуль.
— Аллил... — медленно повторил я.
— Аллил — твоя поклонница. Смертные не ценят твои песни, но они по нраву кутрубам. Их поют при дворе Аллил под музыку кутрубских цитр, сделанных из человеческих костей и высушенных жил. Да, Аллил — твоя поклонница. И она желает, чтобы ты жил в мире смертных, пока не напишешь все свои песни.
Я поднес руку к глазам. Даже в полутьме было отчетливо видно, что стигматы исчезли. Возможно ли такое? Сыворотка, которую изготовляли в столице, могла лишь предотвратить болезнь. Но человек, на теле которого появились стигматы в форме лепестков златоцвета, считается обреченным.
— Аллил велела мне принести тебе зелье, Ситра, — сказала гуль. — Я исполнила ее просьбу, но теперь ты кое-что мне должен.
— Что же? — спросил я.
Гуль ухмыльнулась и протянула ко мне руку. Я невольно содрогнулся, когда ее длинные пальцы с заостренными ногтями коснулись моей щеки.
— Ты должен жениться на мне, Ситра. Не прямо сейчас, а позже. Я подожду. Времени у меня — целая вечность.
Несмотря на всю отчаянность положения, я расхохотался, расхохотался так, что слезы навернулись мне на глаза.
— Возможно ли такое, чтобы простой смертный соединился с дочерью кутруба?! — проговорил я между приступами смеха.
Чудовище покачало головой.
— Я не дочь кутруба. Мой отец такой же смертный, как и ты. Он — могущественный некромант, продавший душу Энгису в обмен на колдовское искусство. За всю свою жизнь он не посмотрел с вожделением ни на одну женщину, но моя мать, гуль Рас-Шаха, покорила его сердце. Я, Скилла, плод их любви.
Многие кутрубы хотели, чтобы я стала их подругой, но они мне не по нраву. Я желала стать подругой смертного. Аллил обещала мне в этом посодействовать.
Сейчас я покину тебя, Ситра. До поры до времени. Живи и пиши свои песни. Пиши, пока не иссякнет твое вдохновение. Ну а потом я приду и заберу тебя в подземные лабиринты кутрубов. Ты станешь одним из нас и обретешь бессмертие.
Я молча смотрел на ту, которая называла себя Скиллой. Какая странная судьба, думал я, пережить мор и поветрие, чтобы в итоге стать придворным поэтом Аллил, повелительницы кутрубов.
— А впрочем, — сказал я вслух, — не все ли равно, где жить и как умирать, если Карин больше нет?
Гуль снова ощерилась в ухмылке.
— Излечиться от моровой язвы куда проще, чем исцелиться от любви. Но и это пройдет. Вот увидишь, — сказала она.
Чудовище отступило и скрылось во мраке. В темной комнате воцарилась тишина.
Сейчас, когда я пишу эти строки, за окном уже рассвело, и в Лемаре начался день. Новый день ожидания, отчаянной надежды и борьбы за жизнь. Но мне безразлично, что будет с Лемаром. Безразлично, прибудет ли воздушный корабль до того, как последний житель города в корчах упадет на землю, и на его запястьях расцветут кровавые язвы. Мне безразлична даже моя собственная судьба, ибо Карин больше нет, и жизнь моя утратила смысл.
Но довольно обо мне. Пора заканчивать с этим рассказом и начинать новую песню. Строки складываются сами собой, и я уже слышу новый напев. Это будет песня о девочке с лютней, которая поет о тоскующем сердце обманутой красавицы. И Аллил, королева кутрубов, дева-чудовище с лицом, изъеденным червями, восседает на троне из человеческих костей и с благосклонной улыбкой осыпает девочку золотыми монетами.
51
Ругалова А.Р. Изморозь чувств 5k Оценка:6.92*6 "Рассказ" Фэнтези
У широкого окна стояла до хрупкости изящная фигурка и зябко куталась в шикарную меховую накидку. Пышный мех белого ворота сливался с гривой волнистых волос, спадающих крупными кольцами до самой талии. Тонкие пальчики с острыми коготками судорожно стягивали накидку на шейке, в тщетной попытке сохранить те крупицы тепла, которые еще остались в маленьком тельце.
Но жизнь уже не держалась в тонкой фигурке.
Серые глаза безучастно смотрели вдаль, ни за что не цепляясь, скользя от одного предмета к другому...
— Миледи, — тихий голос возвестил о том, что в комнату неслышно вошел посетитель. Золотистые волосы небрежно собраны в высокий хвост, парадный китель наспех наброшен на походную, пропитанную потом рубаху.
— Да, Микэль, — тихий голос был таким же мелодичным, как его помнил юноша, но жизни в нем было не больше, чем во всей фигурке. — Есть новости?
— Разумеется, Госпожа.
— Тогда можешь привести себя в порядок. Я сомневаюсь, что принесенные тобой вести могут что-то изменить. Буду ждать тебя в саду у фонтана.
Все время разговора изящная девушка продолжала безучастно смотреть в окно, не оборачиваясь к собеседнику. Может это и хорошо. В последнее время слуги начали бояться взгляда госпожи. Говорили, что серебряными глазами на них смотрела сама смерть.
Фигурка пошевелилась, и плавно поплыла к выходу. Полы накидки, переплетаясь с подолом длинного белого платья, могли бы мешать идти любому, но Хозяйка, словно не замечала досадной помехи, как не замечала ничего вокруг, и так же изящно продолжала следовать заранее намеченному пути.
Вот и фонтан...так быстро. Когда на время не обращаешь внимание, оно течет быстрее, растягиваясь бесконечными кольцами в моменты, когда необходимо быстрее покончить с неприятным эпизодом.
Сейчас оно не имело значения...
Сейчас ничего не имело значения...
— Госпожа, — вот подошел уже переодетый Микэль.
Кончики острых ушей нервно подергивались, а острые клыки почти прокусывали кожу нижней губы, но молодой демон не спешил начинать доклад, даже боясь наказания, и просто с болью смотрел на хрупкую фигурку Хозяйки.
Еще недавно сильная и волевая, сейчас она потеряла все, даже цвет. Она сливалась со снегом, укутывающим её когда-то любимый парк. Выглядела такой же мертвой и заброшенной, как укутанные в снег черные сучья, изредка шевелилась, как и они под мягкими или резкими порывами ветра...
— Я знаю, что ты так боишься сказать, Микэль, — голос снежинками лег на промерзшую землю. — Знала еще тогда, когда отправляла тебя его искать.
Маленькая ручка заскользила по фонтану-статуе химеры, острым коготком прорезая раны в железном корпусе чудовища и словами разрывая в клочья душу маленького еще вампира.
— Это будет моим последним тебе уроком, Микэль, — теперь она говорила полуобернувшись с нему изящным личиком. На белых губах играла легкая, безумна улыбка. — Запомни, Демоненок, как святую истину запомни, что нельзя отпускать тех, кого сердце выбрало в спутники. Ты удивлен малыш, я слышу твое удивление. Но даже Высшие не могут спорить с тремя вещами: судьбой, любовью и смертью. Я попыталась сражаться с судьбой, и вместо счастливой жены воина с оравой маленьких детишек, я стала сильнейшей вампирессой Ареи, известным учителем. Меня боятся и уважают, ко мне приходят такие как ты за мудростью, знаниями, умениями, а советники правителей за советом... Но сделав тот один шаг против судьбы, я поспорила еще и с любовью, и смертью, проиграв в неравной битве.
— Смотри на меня, малыш, и запоминай, как будет выглядеть жизнь, твоя жизнь, когда, сделав всего один неверный шаг, ты проиграешь свою судьбу, потеряешь возможность любить и быть любимым, и погубишь себя и свою половинку.
Смотри малыш...
И яркие синие глаза с красными бликами смотрели...
Он знал, что говорила Госпожа, ведь сейчас именно он принес ей весть о гибели воина человеческих кровей на границе земель дроу.
— Смотри малыш, и помни, — легкой изморозью прошелестели последние слова когда-то великой вампирессы, сейчас растворяющейся в потоках мироздания.
— Будь ты проклята!!! — серебряный, безумный смех хрусталиками льда стал последним желанием вампирессы, вплетая проклятие неизвестной юноше женщине в паутину мироздания, вместе с последним воспоминанием о его Госпоже и Наставнице.
На земле осталась лежать белоснежная меховая накидка...
Молодой вампир преклонил колено в честь погибшей великой вампирессы, навсегда запечатлев в своем сердце её последний, возможно самый ценный, урок...
В неизвестной, неслышимой простым смертным дали, раздался дикий визг отчаянья женщины, услышавшей последнее проклятие её, оставшейся непобежденной и не замененной, соперницы.
52
Баев А. Кошкинд 24k "Рассказ" Проза, Фэнтези, Мистика
Его нашли на Варшавском зимой 1923-го.
На вид мальчонке было лет восемь-девять, не больше.
Он сидел, забившись в угол — грязный, жалкий, дрожащий от холода и страха, судорожно кутающийся в засаленную, пропитанную всей грязью войны обрезанную солдатскую шинель, с размазанными по лицу соплями и обломком черствой баранки в крохотной ручонке, покрытой страшными гниющими язвами. Мимо сновали взрослые, все как один тупо-безразличные и равнодушные, похожие на ожившие статуи. Изредка, подволакивая ослабшие от голода лапы, трусили туда-сюда тощие шавки, очень нехорошо, по-звериному недобро, как на корм, на без пяти минут падаль, поглядывая в его сторону.
Потом перед детскими глазами чёрными столбами выросли валенки в блестящих галошах, а откуда-то сверху, словно с благословенных Господом небес, прогремел тяжёлым гулом катящихся паровозных колёс густой, как хохлацкий борщ, и такой же аппетиный бас:
— Что ж ты, парнище?! Неуж помирать здесь собрался? Ну, этого я тебе не позволю!
Ещё через секунду к мальчику опустились две огромные, грубые и теплые, терпко пахнущие луком ладони, подхватили его с пола и крепко прижали к дорогому и мягкому вороному сукну роскошного барского пальто.
— Ты не бойся, милай, — пропел всё тот же голос, только сейчас он звучал тихо и ласково, в самое ухо, — не бойся. Всё будет хорошо. Просто замечательно теперь всё будет...
Самуил Кошкинд, статный высокий блондин среднего на глаз возраста, не лишённый той грубоватой мужественной привлекательности, которая невероятно нравится прекрасной половине человечества, вышел на балкон третьего этажа босиком, в домашних трениках, растянутых на коленях, в белой майке, с крохотной чашечкой ароматного, только что заваренного в медной турочке кофе и длинной тонкой сигаретой шоколадного цвета.
Он крайне внимательно, по-хозяйски, оглядел привычный глазу пейзаж — недавно отремонтированную автодорогу набережной, коричнево-маслянистую гладь Обводного, жутковатую кирпичную громаду медленно издыхающего "Красного Треугольника" на том берегу. После рекогносцировки сделал маленький глоток из чашки и глубокую затяжку, сократившую длину сигареты на треть, а жизнь на миллисекунды.
Из комнаты сквозь колышущуюся тюлевую занавеску донесся томный, до конца ещё не проснувшийся женский голос приятного консерваторского тембра:
— Муля-а-а... Прикрой дверь, хо-о-олодно!
— Хорошо, родная, — тихо, никому кроме себя не слышно ответил Самуил, но не сделал ни единого движения, чтобы исполнить просьбу.
Самуил Кошкинд сосредоточился на задаче. Ему сейчас не было никакакого дела ни до кого стороннего. Даже до той, что горячо и самозабвенно любила его последние два месяца...
Перерезавший жизненный путь тогда, неприятной сырой зимой двадцать третьего года, мужчина, подобравший ребёнка на вокзале, оказался ни кем иным, как Виктором Стрельниковым, известным в очень узких кругах специалистом по решению деликатных вопросов. Дядечка на первый взгляд добрый и весёлый, душа компаний, на реальную поверку для знающих его человеков значился настоящим чудовищем, монстром, для которого не существовало в мире ничего святого. И мальчонка-то ему понадобился только для грязной своей проклятой работы. На раз.
Стрельников жонглировал человеческим жизнями словно разноцветными шарами — травил, стрелял, резал, устраивал катастрофы, устраняя неугодных и провинившихся. Фигурой он был неприкосновенной, с искренней самоотдачей "трудился" на новое правительство. Посему в выборе гнусных средств не стеснялся и особо не прятался, заметая следы порой слишком небрежно.
Сейчас же, вынашивая план расправы над знаменитым французским журналистом, пребывающем в молодой Советской республике по заданию французских же коммунистов, Виктор озадачился не на шутку. Жюль, так звали иностранца, человеком был не просто авторитетным и в широких европейских кругах известным, но прямым и открытым, поэтому и русские репортажи его читали по всему миру. В статьях лихого борзописца наряду с положительными отзывами о послереволюционном строительстве общества звучало много жёсткой и нелицеприятной критики, с которой нынешние правители открыто согласиться не могли, да и напоказ всему белу свету переборы свои, жестокости и глупости выставлять, естественно, не стремились.
Самое ужасное, что Жюль не давал абсолютно никаких поводов к собственному выдворению за пределы молодой соцреспублики. Более того, в столицу, коей вновь стала Москва, за правительством, где был бы под неусыпным чекистским оком, иностранец наш не последовал. Остался в Петрограде-городе, бунтарскими своими настроениями известном. Недобитые эсеры и монархисты, те, что не покинули Россию с первыми волнами эмиграции и чудом выжившие, потихоньку выползали из затхлых нор своих, и, будучи людьми бесспорно грамотными, настроение вокруг себя создавали нервическое. Француз хоть и был честным коммунистом, в стороне от стихийных, увы, не всегда бескровных, дискуссий в компании с большевиками кучковался не постоянно. Этим и заслужил тайное недовольство власть ныне имущих.
Стрельников, изначально получив задание, хотел сперва изобразить пьяную драку со смертельным исходом, но Жюль совсем не потреблял алкогольных напитков, а посему разгульной шантрапы остерегался и в позднее время в одиночку не шлялся. Можно было устроить вооружённый налёт на квартиру, да только жил француз в гостинице "Европа", плотно и неусыпно охраняемой чекистами да военными. Своих подставлять ну уж никак нельзя. Отравить гада тоже не представлялось возможным. Ресторанная кухня при отеле славилась свежестью продуктов и мастерством поваров старой школы. Гастрономическое лицо города! В других же местах осторожный журналист не откушивал.
