Ведь умом-то понятно — этот самый Стецько бодро и весело вел красноармейца на виселицу, да и сам бы не против был Семенова избить как собаку — в том числе и прикладом. А приклад — то, как Лёха только что своими глазами видел — клюшку для гольфа переплевывает сразу и изрядно. Если б не боялся господ-немцев, то и бил бы. И ничего бы в душе у Гогуна этого не ёкнуло бы, небось потом еще бы и хвастал подвигами. И сапоги бы снял с висельника. Не запамятовал бы, точно совершенно. Тогда почему на душе какой-то холодок поганый? Тут Лёха подумал, что это наверное проявление человечности, но тут же испугался сам такой высокопарности. Тем временем на плащ-палатке расставили еду, красивый натюрморт получился. Хлеб свежий, пышный, лук, чеснок, огурцы небольшенькие. После поста особенно глаза радовались и желудок в предвкушении затомился. Глотая слюнки, менеджер оглядел застолье, на которое Семенов даже и сала немножко выложил. Приступили к еде молча. Жевал, глотал, радовался. Но червячок все же мешал ощутить радость в полном объеме и это угнетало.
Когда позавтракали, Семенов косо глянул на потомка и как бы в воздух сказал угрюмым тоном:
— Не хотел об этом говорить, да видать — надо. Меня когда повязали да допросили, тут же в хлеву и собирались зарезать. Как барана. И видно было, что им это не впервой, все уже на мази и отработано. Не первый я такой у них был.
— А как выкрутился? — заинтересовался артиллерист.
— Пожадничали они. Я наплел, что в лесу у меня кожаная куртка припрятана и пара пистолетов без патронов. Они и купились, больно уж их усатому приспичило щеголять в куртке этой. С пистолетами.
— Ловко ты сообразил!
— Жить захочешь, так еще и не так баять будешь. Только вот они мне сказали, что если я их обманул, то помирать буду долго и плохо. Они постараются. И — что важно — не врали, твари. Тоже это у них отработано было, головой ручаюсь. То есть выбор у меня был богатый — просто так зарежут, или потрошить и мучить будут. Тебе ясно, а? — прямо обратился к потомку дояр.
Лёха молча кивнул.
— Нихрена тебе не ясно. Ты вот сам прикинь, каково это — когда ты лежишь, ни рукой ни ногой не двинуть, глаз не понятно — при тебе еще или уже вытек долой, и ножик у твоей глотки. Хороший такой ножик, много раз точеный, да и в руке привычно сидит у резуна. И прикинь опять же, как это все радостно — когда не немцы, а вроде как свои сограждане такое делают. За пораненную лошадь, да ботинки армейские, велика ценность, чтобы жизни человека лишать. И пофиг этим тварям, кто я и каков. Для них я москаль и все, хотя я в Москве ни разу и не был. Ты вот тоже рожу кривил, я видел. Своего жалко стало? — зло повернулся Семенов к артиллеристу.
— Та яка менi своя ця мазепа. Шкурники вони й дурнi. Нiчого у них не вийде, тiльки даремно кровi напролiвают.Та тому що брешуть, що за незалежну Україну воюють, а самi-то нiяк не вiльнi. Або пiд поляками танцюють, або пiд австрiяками, або як зараз — пiд нiмцями. Шавки вони на прив'язi, такi свободи не добудуть — печально заявил Середа.
— Вот странно — когда они гутарили — я через пень колоду понимал. А у тебя все ясно — удивился искренне Лёха. Хохол пожал плечами, задумался. Семенов тоже призадумался, нахохлился как-то. По поляне словно тень пробежала.
— Я его небольно зарезал — пробурчал дояр.
Все вопросительно поглядели на него. Все видели, что да, не чухнулся Гогун, зачем об этом говорить?
— По их меркам — это подарок. Лучшее. Что предложить могут — через силу выдавливал красноармеец. Остальные слушали.
— По уму надо было бы им еще петуха красного пустить. И дедушке ласковому и старосте и усатому и тому долговязому — они его резуном кликали, он вишь у них тоже как представление дает. Резьба по живому, театр, мать иху! И двери колышком подпереть. Да детишек у них много, жалко. Ну так вот, не бесите меня — все вместе решали, что кончить эту гниду надо, так нечего рожи воротить. Как они с нами — так и мы с ними! И все тут! За добро — добром плачу. Той же монетой.
— Мы не бандиты, а красноармейцы — пожал плечами Середа.
— А иди ты к чертовой матери! — разозлился Семенов еще больше: 'Вот я и исполнил то, что красноармейцу положено — врага убил. И больше эта вошь дохлая никого на виселицу не поведет, не застрелит, не зарежет и прикладом не огреет. Я решил, мне и ответ держать, когда к своим выйдем. Но чтоб никаких кислых рож мне тут не было. Ты вот, сомневаешься, что будь сила у этого Гогуна — мы бы в лучшем случае пули бы получили? А в худшем — даже говорить не хочу. Так, что скажешь? — глядя Лёхе в глаза спросил красноармеец.
— Да я сам не знаю, что это на меня накатило — поежился менеджер.
— Белье зря не снал — вдруг сказал бурят. Словно холодной водой споривших облил.
Все посмотрели на азиата, деловито упаковывавшего в мешок все харчи, кроме пресловутых кавунов. Пока они тут разбирались в высоких материях, Жанаев прикидывал, как их обратно вернуть. Вот и высказал то, что считал нужным. Белье — вещь ценная, в холодное время года — особенно, потому так разбрасываться — нехорошо. Дырки можно заштопать, кровь отмыть. Зато тепло будет, воевать так удобнее.
— Ладно, не обеднеем — отозвался Семенов: 'Там стирать надо долго — обмочился Стецько обильно.
Бурят пожал плечами. Вчерашний плешивый немец тоже обделался, когда его душили. Ну так не страшно, мыло нашлось в вещичках, а постирать — воды вокруг много, да и труд невелик.
— Я вот другое подумал — сказал Середа.
— Что?
— Да слишком много не о том говорим — помер Охрим и хер с ним! Много чести рассусоливать. Мне другое в голову пришло. Вот выйдем мы к своим — начнут нам вопросы задавать — так не стоит нам про плен рассказывать. Как к немцам попали. Про то, как Гогуны нашего товарища пленили — рассказать можно, это и не плен вовсе получается, а чистый бандитизм и предательство. А вот насчет немцев — лучше б нам молчок. Если согласны — то стоит это дело прикинуть, как рассказывать.
— Думаешь спросят? — усомнился было Семенов.
— Спросят! — твердо ответил артиллерист.
— Да представляешь, сколько таких как мы окруженцев выходит сейчас! Поди-ка, всех опроси! — возразил красноармеец.
— И опросят. Никак без этого быть не может — уверенно сказал артиллерист.
— А зачем? — не удержался Лёха, почему — то вспомнивший вопли о репрессиях невинных и облыжно обвиненных.
— Как зачем? — удивился Середа.
— Ну, вот так. Смысл-то какой людям нервы трепать?
— Ты даешь! — покрутил головой в изумлении артиллерист: 'Да любая разведка обязана просто таким делом воспользоваться и свою агентуру заслать, благо повод есть. И всякой сволочи типа тех же Гогунов много будет. И дезертиров'.
— И что, всех вот так вот сразу и расколют?
— Наверное, не всех. Но кто-то и влипнет. Помнишь, была такая баечка про голую Сусанну?
Жанаев покраснел почему-то, а Семенов с потомком посмотрели недоумевающе. Семенов — потому как не понял, при чем тут замшелая библейская притча, а Лёха — потому как понятия не имел о чем речь.
Артиллерист выдержал театральную паузу и пояснил тоном экскурсовода:
— Купалась как-то пышечка-Сусанночка телешом. И подступились к ней два старых хрыча, с гнусными, замечу я вам, намерениями. Она им не далась, а заверещала во всю свою мощь. Набежала публика. Хрычи — заслуженные пожилые уважаемые громадяне — заявили, что поймали мерзавку за прелюбодением с чужим мужчиной. За это полагалась неприятная казнь — побивание неверной бабы камнями. И Сусанночку бы забили, как мамонта, но нашелся добрый человек — развел обоих хрычей как детишек малых врозь друг от друга. Отвел одного в сторону и при свидетелях опросил — дескать, где Сусанночка того-сь, блудила то есть. Старый хрыч заявил, что под дубом. При свидетелях. А второй — опрашиваемый отдельно — показал, что под кедром. В итоге пердунам бошки снесли за навет. Вот чтоб нам такого не досталось — надо с пленом детали обговорить. Потому, что кроме нас и агентура вражья попрет и дезертиры и всякая погань.
— Ну и что ты предлагаешь, договориться под каким деревом мы с тобой встренулись? — спросил практичный Семенов.
— Вроде того.
— А твои товарищи, которые с тобой в плен попали? — уточнил боец.
— Сомневаюсь, что они живы остались. Задали они лататы в первый же день.
— Утекли?
— Не знаю. Только там, куда они побежали пулемет заработал. Дал длинную очередь, а потом три коротких. И все. То ли не попал, то ли срезал и добил. Но повторю — у немцев мы нигде не записаны. А неприятностей хапнем, если признаемся. Я б рискнул.
— Ну, не знаю — протянул Семенов.
— Ладно, до фронта еще далеко, обмозгуем. Что дальше будем делать? За пулеметами отправимся?
— Какими пулеметами? — удивился Лёха.
— А ты вчера прослушал. Когда Гогуны с фронта тикали, зарыли пару станкачей в приметном месте. Правда далековато отсюда.
— С дуба свалился, товарищ канонир! Это ж обратно, да еще сколько! И что ты с максимами этими делать будешь? В нем каждом четыре пуда считай. Почти как твоя пушка! — удивился Семенов.
Лёха спохватился, почему-то вспомнив несколько фильмов, где авантюристы разного возраста и пола старательно по старинной карте искали всякие сокровища. Ну, по военному времени пулемет — действительно ценность, то-то Семенов так французской железяке обрадовался.
— Да это я так, спросту. Вытанцовывается следующее — прямо пойдешь... — каким-то пафосно-былинным слогом начал артиллерист
— Коня потеряешь, влево — женатым быти, а вправо — жизни решиться. Сказки сказывать начал? — немного нервно вклинился дояр.
— Неа. Прямо у нас — райцентр будет. Туда переться опасно. Рассадник культуры, потому что. Вот и надо думать — с какой стороны обходить. Хотя, да, похоже на сказки. Правее забирать — там лесов мало, опасно, лысых мест много. Левее — болота будут, тоже тот еще сахар.
— Кому как, а мне болота что-то симпатичнее. Значит так. Идем сколько можно к райцентру. Как только увидим, что густо народу стало и немцев много — забираем левее.
— А зачем к райцентру? Там же опасно — не понял Лёха.
— По дороге мы пройдем за пару часов больше, чем блукая по лесу. В лесу — хорошо отсиживаться и прятаться. Идти лучше по дороге. Ну все, двинули, час-другой у нас еще есть, потом в лесу дневку устроим, вечером опять проскочим, сколько сможем.
Собираться было недолго, вещичек оказалось совсем немного, обнищали. Семенов все время тихо подгонял, нервничал. Выкатились на пустой проселок, скорым шагом двинули по нему. Некоторое время только шаги и пыхтение были слышны. Потом дояр прислушался, повертел головой и решительно свернул с дороги в кусты. Лёха ничерта не услышал, но спорить не стал. Лес был какой-то неуютный, мусорный, много было сухостоя, придававшего картине какой-то покойницкий колорит. Еще и под ногами зачавкало. Кое-как устроились на относительно сухом взгорбке.
— Сейчас вы все дрыхните, я покараулю — распорядился старшой по группе Семенов. Вид у него — что странно — был довольный.
— Лучще я посидю — отозвался бурят. И намекающе посмотрел.
— Лады. Пока отдыхай тоже — вот как солнце над той елкой встанет — я тебя подниму. Ты потом его подменишь, когда солнце вон там будет — взглянул Семенов на потомка. Лёха кивнул. Спать ему хотелось, но раз надо, то надо. Да и как-то нравился он сам себе последнее время, стало пропадать впечатление, что идет он обузой бестолковой, опять же немецкая винтовка как-то настрой создавала, хоть и оттягивала плечо своей увесистой тяжестью, но и внушительности добавила. Как с усмешкой подумал про себя менеджер: 'Винтовка +5 к самоуверенности и +10 к агрессивности'.
Разбудил его бурят практически тут же. Но хоть по ощущениям спал всего-ничего, а солнце и впрямь сместилось изрядно и тени по-другому лежали и потеплело сильно.
Пристроился на место, которое себе соорудил из пары сухих бревнышек азиат. Положил карабин поудобнее, не удержался и нежно погладил ладонью полированное железо, тут же смутился, что выглядит, словно школота какая, испуганно оглянулся, но Жанаев уже ухитрился заснуть.
— Этот в прыжке заснул, наверное, умеет это дело — не без восхищения подумал про спутника Лёха. Сам он тоже спать умел и любил, и читал в инете, что у странноватых японцев даже термин особый есть — для такого вот моментального засыпания в любых условиях и в любом месте, вроде даже соревнования и конкурсы устраиваются. Бурят бы на этих конкурсах имел бы шанс на успех, несомненно.
Позевал немного, тихонько. Повертел головой, поосматривался. Лес жил своей жизнью, но все было не интересно для часового. Как эта дурная лягушка, пытавшаяся забраться по какой-то своей надобности на сапог Лёхе — ничего опасного не было ни слышно, ни видно. В нахлобученном поверх гимнастерки немецком кителе уже и жарковато стало, расстегнулся.
Мысли вяло клубились, думать совершенно не хотелось. Еще позевал. Лес действительно был хорош — чтобы в нем никто их не искал. Ни грибов, ни ягод, деревья какие-то кривые. И от дороги отмахали прилично — вроде как что-то и слышно, но точно не понять. Или в ушах шумит? Подумал, что повезло, на Семенова нарвался и тот, взводный, тоже не дурак оказался. Попался бы в лапы каким-нибудь сукиным детям — уже бы и жив не был. И хорошо, что немцам не попался. Хотя, тут же спохватился самокритично, к немцам-то как раз попался. Странная мысль пришла в голову — а ведь может быть сейчас у фрицев тоже какой-то гусь лапчатый из будущего залетел. Ну, типа как сам Лёха. Потомок тихо ухмыльнулся, вспомнив виденную в инете картинку, где к фотографии двух реконструкторов — одного, грустного и пожилого, в форме офицера НКВД, а другого — здоровенного немца-СС, сделавшего фейспальм, прилепили весьма ядовитую подпись — вроде как это НКВДшник говорит впавшему в отчаяние немцу: 'Канцлер у вас будет баба, в Берлине будут строить мечети, парады будут проводить только гомосексуалисты, а Румынии и Греции вы будете платить деньги'.
Мда. Хотя когда Лёха сдуру высказал про современные российские реалии покойному Петрову — получилось не лучше. Слесарь тогда так глаза выпучил, словно они у него на пружинках вставлены были. И потом пялился злобным волком. И Семенов пошептавшись с Петровым тоже косо смотреть стал, прижал тогда Лёха ухи и хвост поджал, страшно почему-то стало.
Кстати, вот выйдут они к своим, что дальше-то? Про плен вишь не хотят говорить, это-то понятно, а вот что Лёхе рассказывать? Опять подумалось что с одной стороны он еще удачно попал, а вот каково бы было современному немцу, попасть к тем арийцам, но с другой и самому себе завидовать нечего. Не про солиста же Токио Отель рассказывать. И никто не посочувствует. Проблемы менеджера вряд ли кого-то сейчас озаботят, у нынешних проблем побольше и посложнее они, проблемы эти. Эх, хорошо всяким книжным попаданцам было — читывал Лёха несколько таких книжек, было дело. Но вот тут на месте как-то не вспоминалось что будет делать 14 апреля 1942 года дивизия СС 'Викинг' и не приходило в голову нарисовать точный чертеж сверхзвукового самолета. И из всех немецких военачальников Лёха помнил только Манштейна, Гудериана и Паулюса. При этом только с Паулюсом было ясно — сдался в Сталинграде. Правда, не понятно в каком году. Но с двумя другими было все совсем тухло, вроде они мотались с места на место, везде побеждали... Гм, а потом сдали Берлин, странные победы какие-то выходят. Не, это рассказывать — себя позорить. Паршиво, как ни кинь — все клин.
