— Стой, не барабань! — поморщился Паштет. Испуганный речетатив пацаненка сухим горохом протарахтел по уставшему мозгу. Черт, делать-то что с ним, с этим как его там, нежилым? А ведь еще и лечить надо всю эту артель сегодня... не было бабе печали — мешком не перетаскаешь, а вылетит — не поймаешь. Вроде так как-то.
До чего он вчера договорился?
С этим было сложно. Не потому, что он все забыл — хоть и прищирбленный выпивкой, но мозг старательно запомнил все вышеперечисленное — коня, сбрую, седло со стременами, мушкет — колет с мертвяка, да каску. Проблема была в том, что Паша отлично знал одно — дьявол всегда в деталях. Это в кино хорошо — схватил мушкет и давай стрелять!
А тут, в этом не шибко уютном прошлом, явно были всякие нюансики и детальки, которые учесть никак не получилось. Просто потому, что процесс непонятен и неизвестен. И окажется. что без какой-нибудь медной ковырялки и деревянной пихалки и стрельнуть не получится.
Оставалось только грустно помотать башкой, вспомнив свое чувство превосходства над Лёхой, который попал как кур в ощип и незнакомое время со всеми тамошними сложностями. И ровно то же теперь с ним — опытным и знающим Паштетом. Потому как это он в 1941 был бы знающим... Кстати, а какой нынче год-то?
— Нежило!
— Тута я!
— Какой нынче год?
— Не вем, хозяин!
Тоже хорошо. Черт, все сложно-то как! Надо вливаться в коллектив, а что это за шайка — понятия не имеется никакого. И вообще — что тут за порядки-то? Больно уж жадными глазами собутыльники... Стоп, какие собутыльники? Ведь пили из бочонка. Собоченочники? Ладно, на фиг, не важно. Так вот смотрели-то они на Паштета — как девица на вампира-миллионера. Чем-то понравилось им имущество носимое попаданца. И на сапоги пырились и на ружье. Хотя и сами не босые — и с ружьями у них тоже все в порядке. И вообще — не погорячился ли вчера, решив войти в эту компанию? Сначала мягко стелют, а солдатская жизнь — жесткая. Да еще вроде пушкарем намылился стать.
— Дуремар связался со старой террористкой по кличке Тротила. Это была ошибка — подумал помятым мозгом Паша. По уму он, как попаданец, должен бы тут же помчаться к царю Йохану. К слову — а какой тут Йохан? То ли Иван Грозный, то ли его отец, который построил Иван-крепость напротив Нарвы. Стоп, опять какая-то теберда. Грозного за жестокость прозвали Васильевичем, это общеизвестно, значит предыдущий царь Иван ему отцом быть не может, был бы Грозный прозван Ивановичем. За жестокость, разумеется. Значит между Иванами еще какой-то Василий затесался?
Надо признать, тут у Паши был полный провал.
Нет, что-то он такое помнил, про поражение в Ливонской войне Ивана Грозного. С другой стороны, хоть и понимал он быструю речь этого гауптмана Геринга через пятое на десятое, а про то, что Ливонский орден развалился и приказал долго жить — это как раз ясно прозвучало. Покопался в памяти — вроде больше за Йоханом Терриблем Иванов — царей не было. Уж не параллельная ли вселенная тут? С Йоханом Шестым, Седьмым и Одиннадцатым?
Посмотрел испытующе на своего новоявленного слугу. Тот засуетился, застеснялся. Опять же — а как его нанимать? И что с ним делать? Вот для начала, похоже. покормить его надо. Да, и помыть. И переодеть, а то какой-то Гекльберри Финн прямо, только без шляпы.
Раз на свете утро, надо преодолеть похмелье, придти в минимальную хотя бы норму и приступить к борьбе с заразой, поражающей роту. Ох, грехи наши тяжкие! Не трещала бы так голова! Попить — и умыться. И зубы почистить, а то во рты как кошки срали! Где тут у этих засранцев вода? Спросить некого, вчера сообразил, хоть и пьяный, поставить свою палатку поодаль — а то немцы эти вокруг лагеря все засрали густо. Стоп! Как это — некого спросить? У Паштета же теперь есть слуга! А раз у него есть слуга...
-Эй, ты, как там тебя! Неси быстро ведро воды, и чтоб вода была холодная и чистая! Не там бери, где эти засранцы, а где чисто! И лапы сначала себе помой, да не в ведре!
Слуга подхватился и унесся выполнять приказание. Паштет запоздало сообразил, что из-за отравленных мозгов не решил вопрос с ведром, у самого Паши ведра не было, да и у служки вроде как тоже не наблюдалось. Впрочем, Паштет вспомнил, как в армии им старшина говорил в ответ на намеки, что когда велено что-либо подмести, то не мешало бы и веник выдать?
-Найди. Прояви солдатскую смекалку!
И они находили. В случае со служкой (как там бишь там его) это будет тест на пригодность его к многотрудным обязанностям Паштетова слуги. Новоиспеченный господин попытался вспомнить, что там в разных романах говорилось про то, как нужно быть со слугами? Но что-то вспомнился только читанный в детстве роман 'Три мушкетера', да и из него только то, что там слугу звали не то Планшет, не то Ноут. Блин, не Планшет, а Мушкет! И не Мушкет, а Мушкетон. Или Винчестер? Да хоть Анонимайзер, блин! Только голова сильнее затрещала от прокатившихся в ней чугунных мыслей.
Тут как раз явился юный литвин с деревянным ведром, на две трети полным водой. Остальное он расплескал, от спешки великой, как пояснил извиняющимся и приниженным тоном. Вода была— ну, относительно чистой, и даже почти что холодной. Солдатскую смекалку парень проявил, ибо где-то неподалеку кто-то громко ругался по— немецки. Паштет решил, что это орет хозяин пропавшего ведра, и принялся пить и умываться. Водичка погасила жажду, да и голове от водных процедур стало легче. Паштет решил не пользоваться зубным порошком, а почистить зубы одной щеткой.
И так его слуга выпученными глазами разглядывал умывающегося хозяина, они, видно, тут не то совсем не моются, что ли, или моются всей ротой в одном ведре строго по должности, по очереди окуная морду в него. Хорошо, что не взял в поход в прошлое зубную пасту. Пена во рту — и примут за взбесившегося или эпилептика. А почистишь зубы зубной нитью — всем вокруг гарантирован культурный шок со смертельным исходом. Вчера у собоченочников зубы-то были "мечта трудолюбивого стоматолога".
Раз голова выдает юмор и сатиру, значит бодун преодолевается.
-Эй, литвин, разведи костер, чтоб на нем вот это поместилось!
И Паштет показал слуге кружку, в которой он был намерен вскипятить чай.
-Зараз, милостивый пане, зараз!
И слуга дунул исполнять. На сей раз в лагере переполоха не было, то бишь никто из солдат не пострадал. И действительно, литвин ничьей алебарды на дрова не приволок, а пользовался дарами природы, добыв подозрительно быстро вязанку хвороста. Паша, стараясь не выдать заинтересованность, глядел, как пацан шустро и привычно вышибает искры стуча чем-то по чему-то. Что это были за отломки понять было невозможно, но споро и быстро загорелся маленький и почти бездымный костер, мальчишка явно имел немалый опыт. Да, спички тут не в ходу. А ловко этот малец подпалил ком сухой травы, виртуоз прямо. Паштет набрал половину кружки воды, всыпал туда двойную дозу заварки (эх, раз пошла такая пьянка) и передал кружку слуге. Тот опять же ловко пристроил кружку к огню, при том очень удивившись такому диву, как стальная кружка. Чертовщина какая, они тут ко всему пашиному имуществу относятся, словно он с другой планеты.
Паштет ощутил какое-то двойственное чувство. Ему нравилось, что все кто-то за него делает, а не он сам, но Паштет ощутил себя немножечко рабовладельцем, и от этого было стыдно. Тоже немножечко. Ну, непривычно иметь слугу, да еще исполнительного. Прихлебывая чай, ощущая, как бодрость вливается в него, Паштет спросил слугу, сколько тот лет служит служит гауптману?
-Да я ему, паночку, не служу, я херру Шрёбдингеру услужал, а до того был в услужению у пана Жидяна, настоящий был шляхтич, только очень бедный, сабля да гонор, а сапогов не носил, но настоящий шляхтич — гордо заявил мальчишка, мешая своим акцентом понять сразу сказанное. Но Паштет уже потихоньку приноравливался переводить чужую речь на нормальный текст, понимаемый. Правда его интуитивный переводчик работал как Промпт и с теми же немцами вчера сильно глючил, давая полную ахинею в половине услышанного.
— Эге! Значит ты сам по себе получаешься? Не хауптманнов ты? — поинтересовался аккуратно Паштет.
— Не, какое там. Ничей я — огорченно вздохнул мальчуган.
Паштет кивнул, понимая, что вчера слопушил и получил вместо порося — кота в мешке. Причем даже без мешка. Хитрая скотина этот Геринг, того и гляди — напарит. Ухо востро надо держать, вот что.
— А в слугах я с те пор, как татары на наш Мохнатин набежали и всех в полон забрали. Вот я из полона того и попал в слуги — продолжил паренек, посматривая на кружку голодными глазами.
— Это какие татары? — спросил Паша, вспомнив коллегу Алика Ахмылова, который очень гордился тем, что он казанский татарин. Слуга удивился:
— Как какие — крымские вестимо.
-Так ты что, в Крыму побывал?
— Нет, милостивый пан, не пришлось. Мы с матерью и сестрою успели до Мохнатина добежать, а отец так и пропал где-то. Потом татары в замок вломились, кого побили, а остальных в купу собрали. Погнали к переправе через речку Слепород. А дорогою иные татарские загоны к нам полону добавляли — и из Рассудова, и из Грязного Ставка, и из Прирубок. Потом большой полон согнали на опушку Десятовского леса, и стали татары по слову своего аги нас оглядывать и разделять. В одну кучу отделили старых людей, в другую крепких мужиков и парней, нас, недорослых, в отдельную кучку, мы еще не догадывались, что нас ждет.
В голосе паренька послышались слезы.
-Баб и девок в третью купу. Потом подумали их начальники и тех баб, кто постарше, тоже отделили и подогнали к тем старым, что раньше отделили. А вышло дальше такое, что всех, кого старыми посчитали, сразу же порешили. Вам, паночку, это, наверное, не бажано слышать? — спохватился мальчишка.
— Да, ладно, рассказывай — великодушно позволил пан Паштет. Сам усмехнулся от такого водевильного сочетания, но тут же стал серьезным. Сейчас надо срочно набираться информации. чтоб не быть глупым барашком среди матерых волчар. Десантирование прошло, теперь надо срочно плацдарм захватывать в этом времени, а то порешат — вон как пацан на кружку пялится.
-Мы уже стали ждать, что нас тоже порешат вслед за дедами та бабками, але мы татарского звычая не знали. А разбили нас на такие гуфы (тут юный литвин грустно улыбнулся), чтобы разделить на тех, которые до разного дела пойдут и за разную цену разойдутся. Старых побили, тому, что они бы до Крыму не дошли, а коль дошли бы, то кто бы за них хоть акче дал. Крепких мужиков и парней на галеры гребцами продали бы. Ну, куда девкам в турских землях попасть придется, милостивый пан знает. Потом татары жребий метали, кому кто достанется — продолжил слуга.
Пан кивнул важно, но при этом с тревогой вспомнив, что понятия не имеет — что здесь почем и какие тут деньги в ходу. Единственная серебрянная чешуйка, полученная за медвежье мясо малоинформативна.
— Аге ихнему, звычайно, побольше, а между прочими делилось поровну, только у каждого добыча разная. Ну, чтобы никому обидно не было. Если ему красной девки не досталось, так хоть для галеры годный раб будет. Моим хозяином стал Узун — Ахмед. Невысокий такой татарин, в летах уже, на щеке шрам, но сила в руках огромная. Так, помню, взял меня за плечо, что испугался я, что сломает его, как щепку.
Кормить нас не кормили, зато по десятку враз к речке водили, чтобы напились аж до утра, потому как до утра на речку не отведут. А кто сам пойдет, того из лука сразу застрелят. Как татары стреляют, мы уже насмотрелись, так что сразу поверили. Пока до утра дожили, я уже не рад был, что татары меня еще в Мохнатине не убили...
А спозаранку случилась Божья милость. Погнали нас, а на переправе через речку Десятуху, догнал татар его милость подстароста пан Остафий Долежецкий с загон — отрядом, век за его Бога молить буду, чтобы ему во всем счастилось. Те, кто до брода еще не дошли, те и остались живыми, да не отуреченными, а кого первым погнали, тех уже отбить не удалось, и что с ими сталось, только Матка Бозка знает... Меня с иншими в хвосте гнали, тому я и татарской ласки пробовал только день да ночь, а маму с сестрой от меня Десятуха отделила. Раньше хоть во сне их инде видел, а сейчас уже и нет.
Служка замолчал и глядел как бы внутрь себя, словно вспоминая этот день, когда его жизнь сломалась, как щепка в руках.
Паштет решил прервать молчание.
-А что дальше было?
— Да ничего не осталось и не було, паночку. Хата наша погорела, худобы тоже не збереглось. Отца так и не нашли, и какая его судьба була — невядомо, инших в полон угнали, и остался я в чем был и с чем был, только волосяного аркана шматок в руках. Даже на конец Иудин того огрызка не хватило бы — пожал плечами слуга.
Паштет было захотел спросить, а для чего татары отбирали детей в отдельную группу, уже раскрыл было рот, но тут вспомнил некоторые вещи, про которые ему рассказывали, и понял, что ожидало эту группу по вечерам по дороге в Крым.
— А хауптман, значит, тебе не хозяин? — уточнил Паша чтоб уж точно убедиться.
— Куда там! Если б я херру Хап-атаману служил — горя бы не знал! Пан, возьмите меня, я все делать буду, я смышеленый! — искренне взмолился мальчишка.
Паштет задумался, глядя на стоящего перед ним оборвыша. В башку лезло всякое непрошенное. Особенно то, что рассказывал ему сослуживец в армии, куда Паштет пошел вполне добровольно, рассчитывая "возмудеть и похужать". Но вместо физических упражнений и боевой подготовки его, как весьма сведущего в компьютерной технике, загнали в штаб, где Паша год и проработал. Вместе с ним подвизался на кипучей штабной работе и ироничный полноватый хохол по фамилии Хомич, работавший до службы в рядах биологом и загремевший в армию в возрасте 26 лет. По складу характера и даже внешним обликом это был сущий Йозеф Швейк, но при том ухитрявшийся не подводить начальство.
Больше всего яда Хомич проливал, как ни странно, на своего соотечественника Билецкого, служившего писарем. Антипатия была у двух украинцев старая и крепкая, как мореное дерево, другое дело, что Билецкий был дурак и потому его выпады и интриги, как правило, пропадали втуне, а Хомич, хоть и язвил, но делать реальные гадости ему было лень. Больше всего Билецкого бесило, когда соотечественник называл его "мое подопытное животное". А дело в том, что специальностью Хомича было моделирование поведенческих реакций на шимпандзе.
— А кем твой отец был, Нежило? — Паштет наконец вспомнил, как зовут слугу. Впрочем, это 'наконец' продлилось недолго и он снова забыл это странное имя.
-Казаком, ваша милость, в надворной страже пана Ружинского десятком командовал.
Вообще-то Паштету было пора идти, но ему, как — то хотелось оттянуть момент лечения. Такое знакомое чувство, словно он не в этих лесах и не в этом отряде, разрази гром небесный все это и не меньше, чем на двенадцать частей, а к себе на работу собирается! Но что интересно— знакомость эта, хоть немного, но даже роднила с новым миром. И он продолжил тянуть резину привычно и с глубочайшим удовольствием.
