Я вспомнил свою реакцию на невинное прикосновение Милы, там, в триста седьмой комнате, и неожиданно засмеялся.
— Что я такого сказала? — удивилась Хиля.
— Знаешь, у меня все в порядке.
— Быть не может! Опять таблетки пьешь?
— Они теперь и ни к чему.
Она покачала головой:
— Ну, поздравляю. А скажи все-таки, почему ты не помог своему отцу? Это же был совсем пустяк, стоило только похлопотать за него. Он был тебе так неприятен?
Вопроса я не ожидал, а потому растерялся. Хиля следила за моим лицом, ожидая, потом кивнула:
— Ну да, точно. Стоит тебе поступить по собственному желанию, ты, хороший мальчик, превращаешься в скотину. Как и остальные, впрочем. Мне объяснили — тут все такие.
Меня задело: она уже делила, как Зиманский, все человечество на "наших" и "не наших", и это было неприятно.
— Хиля, а почему ты не спрашиваешь, что у меня с глазом?
Она спохватилась:
— Да, а что у тебя с глазом?
— Неважно. Дело не в этом. Просто ты не спросила, а значит, я тебя совсем не интересую.
— Да пойми ты! — она сердито покраснела. — Лет сколько прошло! Нет у меня к тебе никаких чувств — и не было, кроме благодарности. Я уезжаю, поезд скоро, так какая тебе разница, интересуешь ты меня или нет?..
Мне стало скучно. Впервые — скучно с ней, как с посторонним человеком. Захотелось мирно попрощаться и уйти — свободным. Наверное, мне и хотелось увидеть ее лишь для того, чтобы получить эту полную и окончательную свободу. Впереди что-то есть, оно потребует жертв (а разве бывает что-то важное, жертв не требующее?..), и мне жутко не хотелось, чтобы Хиля осталась в памяти зацепкой, все возвращающей и возвращающей меня назад.
— Ладно, — кивнул я, — мне надо идти. Удачной тебе дороги — потому что обратно ты вернуться уже не сможешь. Мне сказали — тоннель взорвут. Представляешь, как одиноко тебе будет, если ты там не приживешься? Каждый день ты будешь просыпаться и вспоминать, что потеряла дом. Искать его будешь хоть в чем-то, но там же... там, должно быть, нет ничего похожего.
Хиля молчала. Я улыбнулся ей и пошел было своей дорогой, но она вдруг окликнула в спину:
— Эрик! Учти: если ты попробуешь им помешать, я тебе этого не прощу.
— Ты же знаешь — это мой долг, — я не обернулся на голос, просто остановился, слушая. — В любом случае — солдаты скоро будут здесь. Я обязан всего лишь задержать отправление. Ты это прекрасно понимаешь. Я только за этим и пришел.
— Ты сломаешь мне жизнь. Я-то чем виновата?
Я обдумал ее слова, обернулся и увидел полный тоски взгляд.
— Сама же говоришь: иногда я превращаюсь в скотину. Они убили много людей. Убили девочку — да так, что взрослый мужчина плакал, когда вспоминал, что с ней сделали. Мне придется поступить по-скотски с тобой, с вами — ради того, чтобы им не удалось уехать.
— Я их предупрежу — и тебя просто убьют.
— Серьезно?..
Она поникла и пошла, сжимая и разжимая кулаки, к своему чемодану, словно он был островом в бурлящем нестабильном море.
— Пока, — сказал я и вышел из тесного зала ожидания.
Впереди замаячила низкая двухстворчатая дверь, я прибавил шагу, еще ни о чем не думая — а о чем думать, если понятия не имеешь, как остановить поезд? Оружия я не взял, все равно не смогу выстрелить. Слова тут не помогут. Остается надеяться на везение, которое пока меня не покидало...
За дверью слышался нарастающий шум, кто-то яростно кричал, доносились смазанные звуки радио, шаги, скрежет металла. Потянув на себя одну створку, я осторожно заглянул и увидел длинную бетонную платформу, освещенную слабыми электрическими лампами. Она была запружена людьми, и поначалу мне показалось, что их — огромная толпа, настолько сильно бурлила эта нервная, напуганная человеческая масса. Им было чего бояться: блестящие рельсы, убегающие в темное жерло тоннеля, были пусты, ярко горела рубиновая лампочка семафора, а до прихода солдат оставалось все меньше и меньше времени.
Я увидел источник гула — огромный электрический генератор, стоящий на сварных ногах прямо на платформе, и пестро одетые, донельзя взвинченные люди пытались его перекричать. Особенно старался один из них, худой горбоносый мужчина в расстегнутой куртке из темного блестящего материала — он влез на деревянную скамейку и орал в толпу, размахивая руками:
-... не паниковать! Им еще надо нас достать, в конце концов, забаррикадируем дверь! Стрелять они здесь не будут, это правительственная станция, в крайнем случае, напустят газа, но ведь у нас есть тоннель, оттуда идет воздух... Вопросы — потом! Меня другое волнует: что делать с теми, у которых билеты? Начнется тут заваруха, их придется бросить, это только балласт. Нужен человек, который их отвлечет! Смирнов, иди сюда — ты отвлекать будешь.
Самое странное: я спокойно стоял и слушал. На меня совсем не обращали внимания, словно я не был посторонними ушами, бесцельно торчащими в дверях. Каждый занимался собой, оратора слушали вполуха, кто-то попытался спрыгнуть на пути, но тут же испуганно вскарабкался обратно. В толпе я заметил продавщицу Ивкину — она старательно перевязывала раненого, держа в зубах конец бинта, и выглядела очень деловитой и даже веселой, словно обрела, наконец, смысл жизни. Ее тут увидеть я совсем не ожидал — после того, что она говорила о своих детях. Неужели уедет и бросит их? Или просто так сложилось, что ей приходится торчать с остальными, и лишь долгожданный поезд ее освободит? Но почему?..
Чья-то рука внезапно обвила мою шею, и крепкий локоть довольно сильно сдавил горло. Я вцепился в него, попытался вырваться, но ничего не вышло, лишь давление усилилось, и грубый, насквозь пропитанный страхом голос пробормотал мне прямо в ухо:
— Я не пойму, ты кто такой? Чего тебе надо?
Я чувствовал себя слабым и измученным, невероятно хотелось спать, все тело ломило и отказывалось слушаться, поэтому я опустил руки и тихо попросил:
— Пожалуйста, не надо меня душить. Я сейчас все объясню, отпустите, мне больно.
Он выпустил меня, я обернулся и узнал обветренное, глубоко изрезанное морщинами лицо Чемерина, бледное, покрытое испариной. Он стоял в настороженной позе, и качающаяся на проводе лампочка играла тенью от его носа.
— Это было давно, — я потер шею, на всякий случай отступив от него на шаг, — очень давно. Я гулял, забрел в спецгородок, а вы сидели на скамейке и собирались обедать. Я еще вопросы вам задавал, что это за место, тюрьма или психбольница... ну, попытайтесь вспомнить. Мне было лет двенадцать тогда...
Он нахмурился, сверля меня взглядом:
— А в другое время мы не встречались? Что у тебя с глазом?
— Напоролся на проволоку. Очень долго рассказывать, — я потрогал повязку на лице, — и это не имеет отношения...
— Как раз имеет. — мрачно отозвался Чемерин. — Тебя не шилом ткнули, сынок? Не было такого?
— Ну вот, и вы туда же. Я говорю: проволока, понимаете? Возле больницы прятался за сарайчиком, хотел выглянуть, а тут... Врач сказал, глаза теперь нет.
Он медленно перевел дыхание:
— Проволока, значит... Я-то подумал... Как тебя зовут?
— Эрик.
Он помолчал, соображая, и вдруг хлопнул себя по лбу:
— Господи, точно! Был же пацаненок, все правильно, я еще запрос по твоей фамилии делал, да только ты мне наврал тогда — другая у тебя фамилия! А с той фамилией, которую ты сказал, был у нас мальчик, сын одного служащего, только он совсем другой, его же приводили, чтобы я узнал... Ну, ты даешь! — Чемерин развеселился. — Уж того-то парня драли, как сидорову козу, чтоб сказал, кто ты. А он понятия не имел! Не знал! Совпадение!..
Я вздохнул:
— Да, сегодня я понял, что бывает, когда совпадений слишком много.
— За того парня потом дочка Трубина замуж вышла, — добавил Чемерин, — ребеночек у них.
— Я уж догадался...
Он задумчиво поглядел на меня из-под кустистых бровей:
— Ну? И что мне с тобой делать? Нам еще один пассажир не нужен, тем более, не наш ты человек. Убить тебя? Не хочу. Хорошенькое было бы воспоминание напоследок! Ладно, иди со мной... И не трясись, убивать правда не стану, посидишь немного, отдохнешь. А потом выпустит тебя кто-нибудь, тут через час-другой полно народу будет.
Я медлил, ясно представляя, чем может кончиться для меня такая прогулка.
— Да пошли! — Чемерин криво улыбнулся. — На черта ты мне сдался! — его пальцы крепко вцепились в мое плечо. — Тут одно место есть, раньше охрана сидела, а теперь просто пустая комната. Там и побудешь.
Я послушался — против лома нет приема. Он потащил меня за собой, бормоча под нос какие-то ругательства, и это было странно — после того, что я услышал о нем от Трубина.
А действительно — почему он так странно себя ведет? Голеса больше нет, Иосиф умер у меня на глазах, сам я абсолютно ничего не знаю, так что говорить мне нечего. Кого он боится?..
— Вы тоже уезжаете? — спросил я просто для того, чтобы не молчать.
— А как же, — он даже не оглянулся, — куда мне теперь деваться?
— Но почему — если вы ни в чем не виноваты?
— Откуда ты знаешь, виноват я или нет? Напугал ты меня, наделал я глупостей... черт тебя принес на мою голову. Весь городок знает, что я сбежал, спрятался — а почему?.. Объяснять придется, а рыльце-то у меня в пушку, — он захихикал.
— В каком пушку?
— Тебе незачем. Не знаешь — и слава Богу. Эх, ничего у них не вышло — а жалко. Понять не могу — почему. Думали, люди за ними пойдут, а они — против, и ведь не кто-то один, а — все, скопом...
— Но "код-солнце"... — неуверенно начал я.
— Бред собачий! — Чемерин дернул меня в какое-то боковое ответвление коридора, освещенное лишь парой лампочек. — Нет никакого кода! Поверь мне, я не первый год здесь работаю. Все это — легенда для таких, как ты. Невозможно это — целую страну обработать, чтобы служили, как собачки в цирке. Никто — понимаешь? — никто не знает, как на самом деле все было. Ни Трубин твой, ни я, ни остальные. Это как кочан капусты: снимаешь один слой, а под ним — следующий, свеженький, и так до кочерыжки. Если бы еще кто-то до нее добрался...
Я был так удивлен его словами, что остановился и чуть не полетел на пол от мощного рывка.
— Не тормози! — рыкнул Чемерин, на секунду оглянувшись и показав желтые оскаленные зубы. — Подумаешь, открытие. Психологи эти только думают, что занимаются психообработкой. А на деле — почему в этой спецзоне столько "хроников", а? Где же этот славный "код-солнце", почему он им не помогает? То-то же. Никто не знает правды. Есть факт: мы существуем. Вокруг нас — забор, это тоже факт. Никто этого забора не видел, его как бы и нет, но все равно — есть. Вот тебе факты. Остальное — мура. Я тебя теперь окончательно вспомнил — любопытный ты очень. Что тогда, что сейчас.
— Раз уж я здесь...
— Запомни! — он вдруг остановился и встал ко мне лицом, играя бровями и гримасничая. — Запомни, мальчик — ты здесь случайно! Тебя именно черт принес. И подлая закономерность мира, в котором мы живем, именно в том и состоит, что в решающий момент черт всегда приносит какого-нибудь простофилю, который всем мешает. Не будь тебя — и я бы смог остаться и спокойно пойти сегодня домой, к семейству.
Я улыбнулся, подсчитав мысленно, сколько раз мне уже пришлось услышать сегодня фразу "не было бы тебя..." и сколько всяких смыслов она в себе несла. Чемерин покачал головой, остывая:
— Не смешно. Знаешь, как страшно мне ехать? Я даже не знаю, правда ли, что там — какой-то другой мир, а не просто следующая станция, на которой мы выйдем наружу — где-нибудь у полярного круга. Если получится так — что я буду делать?.. Ну, пойдем.
— Голеса убили, — зачем-то сказал я, словно пытаясь его успокоить.
— Знаю, — он снова потащил меня, но рука его держала теперь мягче. — Жулик он, твой Голес. Мне уж сказали.
— Ивкина сказала? Я ее видел на платформе. Вы ведь знакомы, верно?
— Жена моя бывшая, — буркнул Чемерин. — И она тут ни к чему, путается под ногами только.
— Ах, жена... — я замолчал.
Не сообщница — в этом ошиблись и я, и дознаватель. Просто жена. Услышала фамилию бывшего мужа и не смогла это утаить. Господи, ну хоть что-нибудь за эту долгую ночь не было случайностью?!..
Я чувствовал и неловкость, и грусть, даже усталость отступила. Случайно я оказался в магазине, случайно украл куртку именно у Трубина, случайно сочинил у дознавателя историю с ограблением, случайно затеял всю эту возню со свертками...
А не было бы меня?
Попробуем продолжить фантазировать, раз уж начали?..
Итак — меня нет, я пошел, как всегда, в свой полуподвальчик после рабочего дня. Кража не состоялась, и Трубин спокойно вернулся домой с новой курткой. Полина, без толку покружив по улицам, махнула на бабку рукой (есть же пределы добрососедской заботы!) и легла спать с чувством выполненного долга. В полночь взлетело на воздух Управление Дознания, засыпав обломками битого кирпича несколько соседних кварталов. Пользуясь суматохой и паникой, "Радиокомитет" захватили посторонние люди и начали вести свою провокационную передачу, но никто из окрестных жителей не рискнул приблизиться к месту взрыва и помешать пришельцам. Государственная чиновница осталась жива и спокойно передала (или взяла?) урановые пластины, обменявшись без помех с тощим человеком в пальто. Медсестра Белла тоже уцелела, и никто о ней даже не вспомнил — пусть девочка развлекается. Чемерин (а все-таки, в чем он виноват?..) остался никем не узнанным, чтобы утром отправиться к своей семье. Ивкина не вышла в эту ночь из дома, отдыхая после тяжелой смены и радуясь удачно купленному "ситчику"...
А что еще?
Еще — рослый чужак изнасиловал и убил Милу. Беспомощный Трубин погиб при взрыве ракеты. Девочка так и осталась сидеть в электрощитовой, плача и царапаясь в дверь. Умственно отсталого Вову пристрелили солдаты, на которых он в отчаянии кинулся с кулаками (хотя — у него еще все впереди).
И — может быть — наступившим утром впервые в истории не заиграл на всю страну государственный гимн, под звуки которого плачут такие, как я. Кощунство, конечно, но я ведь только предполагаю.
— Сюда, — Чемерин пихнул меня в какой-то закуток среди труб и кабелей . Раньше тут, похоже, держали собаку — у стены валялась помятая жестяная плошка. Теперь осталась лишь тонкая прочная цепь с металлическим ошейником на конце — этот ошейник и поднял с пола мой конвоир.
— Да вы что?.. — я попятился.
— Дурак, за руки! — объяснил он. — Что я, зверь, что ли?..
Минута — и запястья мои оказались дважды обвиты гибкой стальной полосой, которая когда-то, должно быть, охватывала сильную собачью шею. Щелкнул замок.
— Вот так, — Чемерин подергал цепь и ободряюще хлопнул меня по плечу. — Ну, держись, дружок.
— Больно, — я попытался пошевелить руками.
— Я могу эту штуку надеть тебе на шею — но ты ведь этого не хочешь? — он уже удалялся. По полу что-то длинно зазвенело, подпрыгивая: ключ. Гуманист чертов.
— Эй, вы! — позвал я. — Но вы же не уедете! Вы не успеете! Поезд только в одиннадцать!..
Чемерин мне не ответил, гулко шагая прочь, и я остался один.
