"Уж сюда-то могли не пускать это отродье", не раз и не два слышал он. Загрустил. Потом понял, что лучше уйти — только мешает лечению. А совсем к выгребной яме становиться — Кайе всем служителям головы оторвет, да и хотел не этого.
Истину утаивать все равно бы не смог. Спасибо, юноша особо и не расспрашивал, не нравились ему разговоры о болезнях и неблагополучии. Лишь однажды спросил, и Огонек постарался соврать убедительно, однако вранье спасением не было.
А однажды все чуть не закончилось плохо. Кайе силуэтом обозначился в арке, веселый и нетерпеливый, окликнул товарища, когда тот тащил два сосуда с водой.
— Бросай это всё, — велел он, не слушая возражений. — Ты тут водоносом, что ли, устроился? Я думал, что-то нормальное.
Огонек счел за лучшее отдать воду первому попавшемуся работнику и последовать за приятелем — тот и без того перепугал всех во дворе у больницы. Если всерьез возьмется расспрашивать... А он начнет рано или поздно. Или вот так еще раз объявится, когда личная игрушка занята черной работой. Хорошо, что пока ему не до целительских порывов Огонька.
Не раз и не два, конечно, возникал соблазн попросить — скажи, что ты не просто отправил к больным какого-то полукровку, в наказание, может; вели им прямо, пусть учат, позволяют помогать по-настоящему! Только гнал от себя эти мысли. Не будет хорошего после таких приказов, и раньше надо было думать. А уж пациентов и вовсе не заставишь доверять полукровке. На севере за ним стояло огромное уважение к Лиа, да и ходили они к обездоленным — таких равно не лечили ни здесь, ни на Севере.
...Краем уха услышал, что кто-то из служителей набрался смелости и обратился к Ахатте, но был выгнан с позором. Мол, если вы не можете разобраться с двумя мальчишками...
Вряд ли для кого-то Кайе просто мальчишка, и не в годах дело — старику-то самый раз его так назвать.
А жизнь Огонька после этого стала еще тяжелей, и он всерьез опасался схода лавины.
Вернувшись домой, он привычно обнаружил на столике в своей комнате ужин — лепешки с мясным соусом, миску каши, ореховую пасту. Как всегда после долгого дня, был очень голоден, но сегодня кусок в горло не лез. Может быть, он недооценивает Кайе? Ведь в Долине тот повел себя с Лачи разумно. Может быть, и сейчас...
Прихватив блюдо с лепешками, спустился в сад, долго сидел на ступенях — смерклось уже, блестки звезд рассыпало над деревьями. Сидел, вдыхал влажный сладкий воздух, который почти позабыл в Тейит, и думал. Ощутил, что сзади подошла женщина: хоть не было обычного для девушек и молодых женщин Асталы звона браслетов, но легкие шаги явственно говорили о ее возрасте.
Обернувшись, узнал. Знал даже ее имя — Нети, и ее историю, от тех двух служаночек.
Для девчонки с окраин, не мастерицы даже, подобное возвышение казалось воистину чудом. В доме она держалась на положении простой служанки, но относились к ней вполне уважительно — скоро поняли, что Натиу из сна тянется к этой девушке и доверяет ей. Ахатта спросил, не желает ли она, чтобы ее судьбу устроили — на нее смотрел не один молодой мужчина из домашних слуг и синта. Девушка молча покачала головой.
Ее отличало спокойное достоинство, переходящее в отстраненность — подобное не больно ценилось; одно дело — знать себе цену, гордости не терять, а другое — отрешенное безразличие. Но охотники снискать ее благосклонность находились и в доме, и за его пределами.
Ее одежда всегда была безукоризненно аккуратной, но лишенной украшений — Нети разве что неширокий узор позволяла себе. Кайе взял ее в дом, повинуясь порыву — но выяснилось, девушка умеет себя вести. И она добрая, внимательная. Руки ее, не слишком умелые, оказались очень надежными. Нети почти не отлучалась из покоев Натиу. И почти все время молчала.
Увидев ее, Огонек удивился. Сюда девушка не заходила обычно. Но приветствовал ее, подумал, не предложить ли часть своего ужина — не решился, еще высмеет. В этом доме и последние слуги не голодали.
— Я просто хотела как следует увидеть тебя, — сказала она голосом задумчивым и чистым, и стояла прямо, тело и платье ее слегка серебрились. — Я такая же пленница и имущество этого дома. И я ухаживаю за сновидицей, кое-что от нее перешло и ко мне. И не могла не почувствовать — кто-то постоянно здесь страдает и задается вопросами, что ему делать.
— И что же мне делать? — спросил Огонек, чувствуя непривычную робость, будто к нему пришел дух, а не человек.
— Смириться. Перестать страдать о том, чего никогда не получишь.
— И все?
— Больше мне нечего тебе посоветовать, — сказала она и заскользила прочь, серебристый луч на дорожке.
Лепешка так и осталась недоеденной, и мясной соус остыл.
Кайе появился с рассветом, Огонек, чуть придремавший прямо на ступенях сада, слышал его смех, брошенные кому-то веселые слова — юноша не опасался разбудить тех, кто еще спал. Дом сразу перестал казаться пустым огромным коробом, как всегда, когда все в нем стихало.
Всю ночь Огонек думал над словами Нети и понял, что это ему не подходит. Неизвестно, был ли выбор у девушки, а у него пока есть; невесть почему, но Кайе пока его слушает хоть иногда.
— Тебя выгнали из дома сюда? — он стоял перед полукровкой, свежий, как утренняя роса, хотя, очевидно, тоже не спал, и был сейчас всем доволен. Самое время.
Огонек встал; они теперь и впрямь одного роста...
— Я подумал — пока в больнице от меня меньше толку, чем хотелось бы. Может быть, сперва я как следует выучусь? Не нужен учитель, достаточно книг...
— Забудь, — перебил его Кайе, подхватил миску с лепешками, в которой уже обосновались муравьи, и запустил ее через весь сад, через изгородь. Ладно если никому на голову не упадет. Но это было от веселья, не злости.
— Я уезжаю надолго, и ты поедешь со мной — к западному хребту. Хватит тут мхом обрастать.
Огонек ощутил радость. Дальний путь — это не привязь, которую ощущал, ненадолго наведываясь в окрестный лес. Еще одни новые земли, это всегда любопытно. И Кайе... Прошлый их совместный путь был приятным. Может, и с этим посчастливится.
**
Несколько дней, пока собирались, Кайе ставил полукровку в пару с другими, совсем молодыми синта. Был даже подросток двумя годами младше Огонька, еще не получивший эту должность, сын одного из стражей.
Но навыки борьбы у него были куда лучше, если только удавалось полукровку поймать: искусством уворачиваться тот владел в совершенстве. Смотрел на мальчишку и видел — тот злится, считал Огонька легкой добычей.
— Хватит уже бегать! — возмущался, а полукровка возражал:
— Я делаю, что умею!
Кайе откровенно развлекался, сидя на углу бассейна и глядя на них. Огоньку тоже было вроде как весело, но не до конца. С Кайе тренироваться один на один было проще, хоть там шансов не оставалось даже размером с пылинку. А тут, с другими людьми, он слишком отчетливо вспоминал и Шику, и спутников-северян. Те тоже его учили... и чем все закончилось.
— Стой уже, — горячие ладони легли сзади на плечи. — Ты можешь больше, чем думаешь, а все время убегать не получится. Сейчас покажу, не пытайся двигаться сам, следуй моим движениям.
— Это нечестно! — запротестовал юный противник. — Я тогда хоть отца позову, или кого из старших!
— Нечего, — сказал Кайе. — Становись!
Глаз его Огонек не видел, но слышал смех в голосе. А вот в голосе мальчишки, делано-возмущенном, был самый настоящий страх. Кто знает, чем бы все это закончилось, но Кайе окликнули.
...Не мог сказать сходу, сколько ей весен — разве есть возраст у солнца? В складчатой белой юбке, золотой кофточке-челле без рукавов, с украшениями из золота и янтаря. Ее густые волосы едва достигали плеч — женщин с такой прической он видел нечасто. Глаза то ли были черным подведены, то ли настолько густые ресницы их обрамляли.
А двигалась она плавно и так спокойно-уверенно, что, казалось, река подвинется, чтобы дать ей пройти.
— Что ты здесь делаешь? — из тела Кайе словно сотни игл выросли; он оттолкнул Огонька, развернувшись к гостье.
— Я приходила к Ахатте, но мне сказали, что он в предместьях. Неблизко, надеюсь, он в добром здравии. Не могла тебя не приветствовать — выходит, сейчас ты главный в доме. Что ж, пойду поищу Къятту, мне передали, он у вашей родни.
— В Бездне ищи!
— Нехорошо, желать такого брату! — улыбнулась, ничуть не задетая. Повернулась и ушла, легко ступая, в солнечных бликах.
— Пасть закрой! — бросил Кайе подоспевшему домоправителю, который начал было рассыпаться в извинениях.
Огонек спросил, все еще смотря в сторону, куда ушла незнакомка.
— Кто она?
— Шиталь Анамара. Всё, хватит, — и сам зашагал прочь.
Раньше подросток думал, что нет никого красивей сестры Кайе. Но в сравнении с этой женщиной Киаль была не более чем малиновка подле птицы-ольате. Шиталь выглядела ожившим изваянием из бронзы и солнечного камня, работой самого искусного мастера, потому что людей такой красоты не бывает.
А Кайе, выходит, Шиталь не любил.
Настолько, что и говорить о ней не желал.
**
Кайе был так рад снова — и надолго — уехать из дома, только вернувшись, так странно поглядывал на брата и деда, что Киаль удивилась — она, которую мало интересовали дела семейные. Удивилась, и задала вопрос напрямую. Кайе невнятно пробурчал что-то про невесту, закончив не рассерженным, а скорее испуганным и обиженным росчерком: "учитывая ваши планы, я скоро сбегу хоть к северянам".
Киаль это насмешило, в их семье к браку не принуждали никого и никогда, в отличие от многих и многих других семей. Но Къятту она все-таки остановила, заметив в главном зале среди колонн. Он о чем-то размышлял, и в полутьме казался еще одной колонной, только вполовину меньше. Заслышав привычный звон браслетов, сопровождавший сестру, кивнул ей приветливо — значит, в добром расположении духа. Значит, может ответить по-человечески.
— Это правда? Ты говорил серьезно? — спросила Киаль, объяснив, с чем пришла.
Къятта неожиданно рассмеялся, и шагнул к сестре, выступая из тени в полосу света.
— Нет, конечно. То есть... не совсем. В нашей семье ранние браки не приняты в любом случае, даже отцу было девятнадцать. Тем более речь о таком подарочке. Но разговор с Таррой и вправду был, и девушка — хорошая партия. Только ждать еще и ждать... А пока он снова осознал, что я ему нужен.
— Пока он осознал, что ему лучше бежать, — хихикнула Киаль.
— Про тебя тоже спрашивают не первый год, — невозмутимо откликнулся Къятта. — Но тебя никто не достоин.
Впервые за долгое, долгое время между ним и сестрой промелькнуло что-то теплое, почти дружеское.
Ахатта отправил младшего внука на плато Красноводное, в сторону океана, встретить караван с золотым и розовым жемчугом. Ныряльщикам повезло найти целое подводное поле, и теперь добыча могла привлечь кого угодно. Сильная охрана отпугнула бы разбойников, но и одно присутствие Кайе было достаточным.
— Нападать на вас не рискнут, — сказал Ахатта, напутствуя внука. — Но ты и сам должен сдерживаться, не поддаваться на возможные подначки. Никто не должен потом обвинить тебя в развязанной сваре. Особенно если кто-нибудь пострадает.
— Не буду я, — нетерпеливо ответил юноша. Он уже был не здесь, а по дороге к океану, до которого, правда, не доедет сейчас, но, может, хоть ветер оттуда почувствует. А в Астале понемногу снова становилось жарко, но пока хоть не душно.
Огонек же просто радовался тому, что на время покинет город, который так и не смог полюбить, тому, что узнает еще немного о мире — может, и подыщет себе новое место. Люди Юга тоже должны быть разными — как в Тейит не сравнить Лачи и Лиа. Немного огорчало, что снова немалую часть времени придется провести в седле, предпочел бы идти пешком. Но эта плата была самой малой из возможных.
Из ворот выезжали, когда солнечный шар еще был окутан розовой дымкой. Кавалькада из пятнадцати всадников проследовала мимо заборов к рощице, границе домов родни Тайау и их приближенных. Огонек ехал одним из последних; он чуть замешкался, глядя, как солнце поднимается между стволов, неяркое, сонное. Ощутил на себе взгляд. Кайе, полуобернувшись, смотрел на него с какой-товеселой нежностью, словно говоря — ну вот, теперь все, как надо, все ссоры остались в прошлом. Огонек отвел глаза.
**
Тейит
Приближенный Лачи принес голубя, посланника одного из шпионов в Астале.
Белый с полосатым хвостом голубь в руках — покорный, ждет, когда от лапы отвяжут письмо. Напомнил другого — голубя близнецов, один из которых мертв, а вторая умчалась невесть куда, не взяв даже сумки с едой, только сильную грис.
Лачи стало не по-себе. Будто весточка с того края мира...
Неважно, просто похожая птица.
На тонком листе тростниковой бумаге — по оттенку сразу видно было, что с Юга, из окрестностей самой Асталы-города — небрежно расположились знаки, и, угловатые, казались самодостаточными; но Лачи видел не столько их, сколько смысл, который знаки несли. Похоже, начертал знаки уверенный в себе человек. И собственно письмо говорило о том же. Короткое — но понятное.
"Нам есть, о чем поговорить. Через две луны у перевала Антайа, восточный отрог Пастушьей горы. Назови точное место сам. Если желаешь, возьми с собой надежную свиту. Я буду один".
Ни имени, ни родового знака. Кто-то из Сильнейших наверняка, более слабые семьи не столь самоуверенны.
Как он заставил человека Лачи отправить письмо? И приписка — уже рука его собственного шпиона: "Он сказал о ночных огнях".
Огонь и ночь. Кайе Тайау.
Если это ловушка... уж больно нелепа. Письмо действительно с юга, никто не сможет подменить его голубей. А южане не рискнут убить Соправителя Тейит. Даже после Долины Сиван не рискнут, тем более они-то в выигрыше.
Место? Пусть будет возле скалы-колодца.
Голубь, отправленный в Асталу, ничем не напоминал о птицах близнецов.
**
Земли Юга
Пока ехали в сторону западных гор, почти не разлучались, много разговаривали, и это Огоньку нравилось, совсем не то что недавний путь в Асталу. Но на привалах было трудно с остальными членами отряда. Кайе с ними общался по дружески, а они полукровку всего лишь терпели, похоже.
По ночам снились прихотливые уступы Тейит, переливы серого камня — то молочный оттенок, то почти угольный. И — светлые мраморные ступени, розоватые на заре... Не отпускала тоска о потерянном доме.
А наяву не то что каменных ступеней, даже внятной опоры не было; Кайе это огонь, на него не больно-то обопрешься. Бесконечные, тяжелые мгновения — вот он спрыгивает с грис, оборачивается, убирая со лба волосы, беглый взгляд, блестящий, прямой — все ли в порядке? — и сомнение подступает, точно ли оно того стоило? А он — отходит к остальным, так ничего и не заметив.
Недалеко от притока реки Иска лес прерывался — его сменяла широкая равнина, вроде тех, что так часты на севере, подле Тейит. Высоко над равниной парил огромный орел. По преданью, именно такой орел поднимал Солнце на небо... Огонек следил за птицей, пока та не превратилась в точку.
