Лидия немигающее уставившаяся в стену, вид имела неприступный, но вместе с тем какой-то ранимый. Горе и ответственность пока что только горькой складкой в уголке губ отразились на ней — но это только внешне. Что творилось внутри, можно было только догадываться, но то, что там, при невольно демонстрируемом холоде всё кипит, видно было хотя бы по тому, с какой яростью она рвалась в бой, причём абсолютно не заботясь о собственной защите и самосохранении. Хорошо хоть, рядом всегда оказывался кто-то, успевавший прикрыть девушку.
Долго сидеть и отдыхать Лидия не дала, предварительно подозвав к себе Деметру, вместе с которой они прикинули примерное нахождение сестры и менее значимые с точки зрения известности и более безопасные пути подхода туда. По прикидке направления, девушки сделали вывод, что младшая сестра ещё не коронованной королевы находится в своих покоях или по крайней мере, недалеко от них. Оптимистичным фактом было то, что Лидия ощущала её, то бишь, она была жива.
Вернулись двужильные воины эмира — скользнули в помещение двумя бесплотными тенями, словно почувствовав, что они собираются выходить, и обменялись молчаливыми взглядами со своим хозяином, после чего тот сделал успокаивающий жест — мол, всё спокойно. АлФарриял вынес идею передвигаться максимально аккуратно, с выдвижением вперёд разведки, в которую помимо своих бойцов предложил войти любому, чувствующему себя уверенно в скрытном и тихом скольжении по коридору — сейчас, правда, по прошествии боевых столкновений и приобретя необходимый смертельный опыт, никто не ощущал себя столь подготовленным, чтобы гарантировано, без неизменных при недостатке умения случайностей, составить компанию двойке профессиональных теней. Деметра лишь пожелала в качестве тренировки следовать непосредственно в арьергарде разведчиков.
Так они и двигались. Два воина и Деметра впереди, Лидия и двойка уцелевших амазонок в средине и РоПеруши с Берджиром — замыкающими.
Маркиз, краем глаза поглядывая, как двигается рядом невозмутимый эмир, невольно позавидовал — ему, пожалуй, не достичь подобного совершенства в грациозности, экономичности и расчётливости движений. При этом можно не сомневаться, что этот не молодой в общем-то мужчина, в спокойном, умиротворённом лице которого периодически пробегала мимолётная улыбка, легко взорвётся смертельным танцем.
Ох, не зря говорили, что на востоке специальные школы, где из мальчиков, только научившихся ходить, воспитывают настоящих зверей — послушных и неопасных только для хозяев, школы, где милосердие, гуманность и человеколюбие, а тем паче жалость выкорчёвывались и уничтожались вообще, как понятие. Казалось, эмира совсем не трогает происходящее, даже собственная жизнь — всего лишь песчинка на ладонях их аллаха, которую тот волен сдуть в любое время.
На этот раз судьба благоволила им, отряды мятежников на пути не попадались, а небольшие патрули вырезались беспощадно, не успевала Деметра добраться до охраняемого места. Зато подобная практика в положительную сторону влияла на скорость продвижения отряда, и уже совсем скоро он оказались в нужном крыле, а после и в нужном коридоре. Но тут отмечалось какое-то непонятное оживление, выразившееся в нескольких, торопливо куда-то спешащих крупных вооружённых отрядах, один из которых точно относился к силам переворота, а два других, состоящих из некоего дворянского ополчения, очень разношёрстного, и в отличие от воинского отряда, галдящего так, что казалось, будто люди ругаются, но при более близком рассмотрении, выяснилось, что шло возбуждённое обсуждение чего-то, прерываемое взрывами хохота до двадцати лужёных мужских глоток. Надеяться на то, что вооружённые люди относятся к партии, оставшейся верной королю, не приходилось — сторонники короля (или хотя бы номинально лояльные ему, и не относящиеся к узкому кругу организаторов переворота) в лучшем случае коротали время в изолированных каменных мешках подвального лабиринта в ожидании проверки на благонадёжность и решения судьбы — козёл отпущения всегда нужен, даже если они сами не в курсе этого, в худшем уже лежали в лужах крови, не в силах удержать собственные кишки.
Полутёмный, заворачивающий постепенно вправо, такой знакомый, такой родной коридор — было бы время и возможность, она посетила и своё жилище, располагавшиеся немного дальше; редкие факелы маслянисто танцевали, разбрызгивая остатки света по сумрачным, застывшим в ожидании молчаливым стенам — состояние такое, словно оказался в каком-то сказочном месте. Но сказка страшная и с неизвестной концовкой, а в процессе её действия приходится дрожать от волнения и накапливающегося испуга.
Лидия дёрнула дверь. Та не поддалась — закрыта изнутри на щеколду. В принципе, это хороший признак, учитывая изобилие мертвецов вокруг, причём принадлежащих к разным лагерям конфликта. Постучала тихо, потом более настойчиво.
Один из воинов эмира, на всякий случай стоящий рядом, поднял руку.
— Он говорит, что за дверью кто-то есть, — шепнул на ухо девушке АлФарриял.
Лидия тоже чувствовала присутствие сестры и зашептала горячо, приникнув к дереву:
— Руфия, это я, Лидия, открой, пожалуйста. Нам надо срочно уходить из дворца. Ты чувствуешь меня?..
За дверьми что-то зашуршало, упало с неожиданно громким звуком в окружающей тишине — эхо пугливо метнулось по коридору. Дверь приоткрылась.
Лидия на фоне едва светлеющего далее окна увидела знакомый трогательно тонкий силуэт. Комок в горле перехватил дыхание, ударил в голову, вышибая непрошенные... ну почему же непрошенные — очень даже своевременные слёзы. Но видеть то её, будущую (может быть!) королеву в таком виде не должны, она схватила сестру за руку и торопливо потащила прочь от входа в опочивальню...
Сколько они так сидели, обнявшись, сложно сказать. Пожалуй, со времён детства и тех незначительных (по нынешним временам) обид, но всегда волнительных примирений, они не чувствовали такого всеобъемлющего единения, когда каждая уверена, что сидящий рядом с тобой человек не обманет, не предаст, а если будет в том необходимость, то и пожертвует собой. Вездесущие слёзы таки нашли дорожки к глазам, невзирая на предыдущие препоны, обеты и просо желание казаться взрослее. Хотя ни один человек с возрастом не утрачивает умения плакать, ибо катарсис — это величайшее чудо обновления, сродни процессу сбрасывания змеёй шкуры.
Их не тревожили, понимая тонкость момента, но внезапно из прихожей донёсся шум схватки, и у Лидии болезненно сжалось сердце, напоминая о том, что всё ещё не только не закончилось, но и не видно самого пути, по которому им следует пройти хотя бы для того, чтобы выжить.
* * *
С действий эльфа Ройчи только умилялся. Восхищаться, подбадривать, ободрять — нет уж, увольте. Каждый волен тащить на себе свои недостатки и неприятности. А Листочек именно что добровольно ввязался в это приключение по спасению юной дамы, рискуя своей жизнью и — по касательной — его. Нет, понятно, риск — непременный атрибут их жизни. Но глупость и риск — на первый взгляд весьма схожие, а по сути абсолютно разные. Мало того, Ройчи сомневался, что спасаемая в конце концов верно оценит потуги 'героя', и его закопченную физиономию вряд ли осветит радость пробуждения — тот концентрированный перегар, шедший от 'милого создания' говорил о том, что само пробуждение будет сопровождаться жутким похмельем, а люди в этом состоянии, как известно, очень далеки от совершенства.
Касательно самой девушки помимо сопутствующего 'чудесного' амбре, наёмнику и нечего было сказать. Её 'прекрасность', так восхищавшую его товарища, при встрече Ройчи никак не мог высмотреть — видимо, нужно было применить дополнительное усилие или особым образом открыть глаза, но делать это ему решительно не хотелось — обстановка не располагала к поиску прекрасного. Да и темень, дым, разрушения, мёртвые, тут и там норовящие изобразить подножку никак не способствовали иному, нежели настороженности и готовности к схватке. Тем не менее, он решил не обижать спящую, но не в силу её не ясных пока достоинств, а дабы не расстраивать лишний раз, не напрягать друга, которому, впрочем, напоминать о глупости их изначальной затеи проникнуть во дворец в столь неудачное время (на хвосте пехотной колонны, чьей задачей и было свершение переворота) было всё равно бесполезно — высокорождённый, что с него взять. Это про него говорится: спас ребёнка, при этом попутно зарезал кучу народа, и ложится спать со спокойной совестью.
Оказавшись в коридоре, пока что, слава Единому, пустому, Листочек, нёсший на плече девушку, неожиданно встрепенулся и, привлекая внимание товарища, неожиданно громким шёпотом понёс какую-то околесицу о какой-то бедной, несчастной Матильде.
Удивления и озабоченности психическим здоровьем друга Ройчи не было предела, хотелось подойти и проверить степень накаливания лба болезного. Он был, мягко говоря, недоволен — вытаскивать из поменявшего хозяина дворца ещё и прислугу — верх идиотизма. Достаточно пережить ночь, а с утра новая власть будет также нуждаться в поварах, конюхах, служанках — и прочем обслуживающем контингенте дворца.
— Тебе одной юбки уже недостаточно? — хмуро бросил мужчина. — Мы теперь всех приглянувшихся тебе дам будем спасать, укрывать и отпаивать глинтвейном? О, наконец-то я понял, в чём моя миссия! — саркастически возопил он — но так, не очень громко — внутрисемейные ссоры не стоит выносить на обозрение бунтовщиков.
— Я обещал, — мягко, но твёрдо сказал Листочек — он знал, что Ройчи поступит верно, просто сейчас наступил момент, когда ему охота поворчать.
— Обещал, — недовольно и едко повторил тот, сурово глядя на эльфа. — Надеюсь, ты не очень много обещаний посеял в этом драгоценном дворце, иначе как бы нам и до утра не собрать урожай. А с первыми петухами, как ты можешь догадаться, шанс повстречаться с плахой или дыбой у нас увеличивается в несколько раз.
Строго говоря, на самом деле Ройчи особого волнения не испытывал. Ну, не было его. Причин может быть много: от некоторой самоуверенности до, в принципе, атрофирования подобного чувства из-за обилия стрессовых и критических ситуаций в его жизни, не важно. Просто его немного раздражал 'женский фактор' — не было никакого желания водружать на себя чьи-то сопли и слёзы. Его аж корёжило плюнуть на всё, уговорит Листочка и самим, без всех этих Матильд, Оливий и Руфий покинуть это негостеприимное место. Но, во-первых, благородный Листочек не пойдёт на это, во-вторых... Эх, не важно...
Глаза Матильды, когда он, подкравшись тихо, резко отдёрнул штору, нужно было видеть! Ну, не мог он отказать себе в мимолётном удовольствии шугануть оную Матильду! Благо, девчонка оказалась крепким орешком и никоим образом не оконфузилась, разве что, не признав в Ройчи товарища её эльфа, попыталась соблазнить, но как-то странно и топорно, как для профессиональной служанки, обслуживающей покои знатных и высокопоставленных дворян: рванув воротник платья, она продемонстрировала наёмнику свои весьма достойные прелести, и тот — какой смысл отрицать очевидное — два долгих удара сердца не мог оторвать взгляд от прекрасного зрелища, но, шумно сглотнув, он сам таким образом нарушил гипнотическое очарование, и тут же взял себя в руки — некогда было любоваться красотами, когда, как говорится, страна в опасности.
В общем, страна — не страна — это так, к слову, и пафос тут исключительно для переключения на мрачную реальность дворцового переворота. Но благодаря этому приняв соответствующий происходящему суровый вид, Ройчи мужественно прикрыл отвлекающий эпизод дамы и, внимательно глядя в широко распахнутые выразительные глаза раненой газели, поинтересовался:
— У тебя поесть чего-нибудь с собой нет?
Девушка отрицательно качнула головой, отчего чепчик, сбившийся набок, съехал ещё больше, и она поспешила поправить его, тут же чуть вновь не оголила пикантную часть организма, но, в общем, справилась со всем, не нервируя дополнительно мужчину. С её лица наконец-то сошло оцепенение и выражение безнадёжности и неумолимости приближения боли, а то и смерти, и она глянула на наёмника не как на огнедышащего дракона с атрибутами насилия и убиения, а в глазах мелькнул проблеск узнавания, но, видимо, до конца понять, из какой части жизни явился этот знакомец, она не смогла, но то, что он не несёт опасности ей, по крайней мере пока, она осознала, и приободрилась. Глубоко вздохнув, привела колотящееся сердце в относительный порядок, а мягкие массы в волнительное движение, тут же озаботилась внешним видом: на месте ли тот же чепчик, и наконец-то осознав некую аварийность наряда, густо покраснела. Мило.
Ройчи отвёл взгляд, вздохнул. Ну, как тут какому-нибудь грубому солдафону не воспользоваться силой? Когда сама жертва чуть ли не упрашивает угоститься её сокровенным (почему бы и нет?). Ясно, что она действует инстинктивно: мол, пока агрессор будет путём трения добывать удовольствие, глядишь и позабудет убивать невинную девушку, а то при переворотах под горячую руку и топорную гребёнку идут все подряд: и правые и неправые, и добрые — злые, и старые — и молодые.
Всё, Ройчи решил больше не подшучивать или каким-либо иным образом издеваться над Матильдой, как-то ему стало это неинтересно и... неприятно. Пусть он и был тем же солдафоном, да и что говорить, грубияном ещё тем, но вот объект для насмешек поищет иной.
Протянул руку, положил её на плечо вздрогнувшеё девушке и приобнял, как бы подбадривая. Неясно, что подумала Матильда, но ему стало как-то тоскливо, и он подумал, что гуманистические ростки буйным цветом распустившиеся в его душе, до добра не доведут — этак скоро ему самому захочется ввязаться в агробарскую резню на стороне каких-нибудь обездоленных... Нет уж! Хватит с него Листочка с его вечной проблемой: выводить с территорий, охваченных войной (или охваченных в перспективе) половозрелых девушек и будущих мамаш. Вон даже Ностромо пообтесался, огрубел морально и стал практически нормальным человеком. Надо скорее вырываться из-под влияния женских флюидов, действительно размягчающих мозги, пойти кого-нибудь убить, что ли, зарезать покровавее, чтобы вернуть себе душевное равновесие профессионального наёмника, а не служителя ордена Страждущих, подтирающих не только сопли за всеми подряд, включая бездельников и неудачников.
С этими мрачными мыслями Ройчи собрался ненавязчиво уводить служанку на очную ставку с эльфом — пусть тот сам определяет её место в их ордере, когда внезапно наткнулся (буквально носом) на половину, как бы это сказать, пряника... Некоторое время он тупо очень близко от своего лица рассматривал сей мучной шедевр агробарской кухни с неровно обгрызенным краем, потом переводя взгляд чуть в сторону, наткнулся на несмело улыбающуюся девушку и тяжело вздохнул.
— Случайно нашла в переднике, — виновато потупилась, при чём румянец был едва ли не гуще, нежели при оголении груди.
Вот тебе и дополнительная плата — как-то отстранённо подумалось ему. Ну, что ещё взять с невинного ребёнка грубому и жестокому наёмнику? Правильно, следует отобрать сладости.
