...Звонок мобильного донёсся до Энкиду, как сквозь толстый слой воды, заставляя его очнуться и окинуть комнату отстранённым взглядом. На экране высветился телефон Артурии. Энкиду недовольно слушал мелодию звонка: взять трубку? Или притвориться, что его нет на месте? Сейчас ему хотелось побыть одному — подумать и определиться с дальнейшими действиями. Но врождённая вежливость пересилила желание сбросить звонок, и Энкиду, стараясь придать своему голосу побольше бодрости, нажал на зелёную клавишу.
* * *
Артурия была несколько удивлена, что Энкиду так долго не брал трубку — обычно, по всем правилам этикета, юноша отвечал ровно через три гудка — но, когда он наконец ответил, голос его звучал совершенно обыденно.
— Привет, Энкиду, у меня к тебе вопрос: что ты обычно даришь Гильгамешу на день рождения? Он меня только что пригласил, и я ума не приложу, что ему можно купить.
— Гильгамешу? Дарю? — несмотря на обычный тон, Энкиду говорил очень медленно, словно ему стоило труда сосредоточиться на предмете разговора. — А, ему ж скоро девятнадцать... — юноша на том конце провода на некоторое задумался, а затем продолжил уже более бодро. — Да, ему если что-то покупать, то уж действительно оригинальное. Я в прошлом году подарил Раджу. Но подарок совсем не обязательно должен быть материальным. Так как у Гильгамеша действительно есть всё, то, чего он обычно ищет в жизни — это эмоции. Эмоции и ощущения.
— Звучит, конечно, хорошо, но что я с этими эмоциями должна делать? — усомнилась в странном совете Артурия.
— Ну, это уж на волю твоей фантазии. Устрой ему какой-нибудь сюрприз. Поищи в интернете розыгрыши. Или сделай что-нибудь, от чего он точно получит удовольствие, — нет, всё-таки не в добрую минуту она позвонила: на мгновение девушке показалось, что она слышит в трубке сдержанный вздох.
— Спасибо большое. Не буду тебя больше отвлекать, — поблагодарила Артурия и отключилась.
Что ж, совет и вправду был дельный. Конечно, надобно будет ещё сюрприз выдумать — это с проницательностью-то Гильгамеша, который сам любил водить Артурию за нос — но за этим дело всё-таки не станет. Будет, чем занять голову в свободную минуту. Убрав на подоконник чашки и полюбовавшись некоторое время на ажурные чашечки нарциссов, Артурия снова нацелилась на доклад. Но, видать, не суждено ей было посвятить этот вечер безмятежной учёбе: едва девушка открыла поисковик, как дверь открылась, и на пороге возникла служанка:
— Госпожа, я принесла в вашу спальню чистую одежду.
— Хорошо, — не переставая набирать ключевые слова, ответила Артурия.
— Ещё вопрос, госпожа. В вашем шкафу уже второй месяц висит выпускное платье. Может, убрать его в комод? Вы же не собираетесь носить его в ближайшее время.
— Убери, — кивнула девушка, щёлкая мышкой.
Но как камень круги на воде, так упоминание о платье сразу вызвало в памяти Артурии радугу явственных образов. Слишком волнительными были события, связанные с этой вещью, слишком мало времени прошло, чтобы память о них успела затянуться тусклой тиной времени. Да и затянется ли? Как сейчас, может оживить девушка воображением слова: 'Ты напоминаешь мне разъярённого викинга... Мне же хочется посмотреть на тебя не только в десяти вариациях твоих брюк и жакетов'. А ведь если подумать, то Артурия ещё ни разу не одевала платья с выпускного вечера. Что было вполне естественно: Утер ни за что бы не согласился второй раз на подобную выходку дочери. Но ведь у Гильгамеша будет день рождения... а, кстати, чем не лучший подарок ему, если Артурия вновь явится в платье?
Пронзённая гениальностью и простотой идеи, девушка обернулась... но дверь за служанкой уже была закрыта. Выскочив из комнаты (и чуть не сбив служанку, натирающую паркет), Артурия употребила всю свою прыть, чтобы поспеть в спальню как раз в тот момент, когда горничная снимала платье с вешалки. Сказав, что передумала, так как платье это служит ей приятным воспоминанием о последнем её дне с одноклассниками (не дай Бог Утер узнает, что его дочь опять собирается обрядиться в женский наряд), Артурия довольно удалилась к себе в комнату и наконец-то со спокойной совестью принялась за доклад.
Вернуться в оглавление
Глава 3 — Ты (не) можешь измениться
* В новелле немного рассказывается о том, как Бедивер видел Артурию со стороны. И он всегда наблюдал за её лицом, желая увидеть, когда же улыбнётся его король. Но он так и не дождался этой улыбки. Артурия никогда не улыбалась.
**В информации о Гильгамеше написано, что он не любит змей. Но какой-нибудь уж едва ли бы подполз близко к шумящим людям, поэтому, как и с Артурией, я прибегаю к обобщению и распространяю неприязнь Гильгамеша не только на змей, но и на земноводных в целом.
Чтобы выполнить задуманное и приехать к Гильгамешу в платье, Артурии пришлось заручиться поддержкой Айрисфиль. Ведь Утер был по-прежнему против того, чтобы его дочь носила женские наряды, и пришёл бы в крайний гнев, если бы узнал, во что Артурия собирается одеться на праздник, да ещё и по доброй воле. Поэтому Артурия решила уехать из своего особняка в обычной одежде, захватив с собой всё необходимое, и переодеться у подруги. Айрисфиль пришла в восторг от этого плана, во-первых, потому что он вносил долю авантюризма в их повседневную жизнь, где происшествием самого крупного масштаба был прогул университета, а во-вторых, потому что Айрисфиль, как и прочие бывшие одноклассники Артурии, тоже была приглашена к Гильгамешу на день рождения, а значит, подруги могли отправиться в особняк вместе и хорошо пообщаться по пути. Согласовав, таким образом, все нюансы, Артурия сложила в огромный пакет выпускное платье, сказав, что там лежит подарок для её парня (в чём была, в общем-то, права), и отправилась на праздник. Бедивер, правда, судя по его проницательному взгляду, похоже, обо всём догадался, но виду не подал, лишь тепло пожелав своей госпоже хорошо повеселиться. И Артурия была ему за это очень благодарна. Утер, к счастью, ничего не понял и со спокойной душой проводил дочь.
Надо сказать, что если отношение Утера к платьям было категорично и предельно понятно, то о том, что мужчина думает о свиданиях своей дочери, никто сказать не мог. Когда Артурия сообщила ему, что будет встречаться с Гильгамешем, глава семьи не выразил особого недовольства, равно как и не было замечено в нём какой-либо оживлённости. Очевидно, мужчина понимал, что любовь — это то состояние человеческой души, которое присуще обоим полам, и препятствовать ему невозможно. Тем не менее, едва ли бы он желал, чтобы под влиянием сильного чувства наследница дома Пендрагон захотела стать более женственной или как-либо изменить свои планы на жизнь. В итоге, скорее всего, он решил взять пока роль молчаливого наблюдателя, чтобы в нужный момент, если таковой возникнет, направить дочь в нужное русло. Впрочем, в благоразумии Артурии тоже не приходилось сомневаться. Та страстность, с которой дочь отстаивала и боролась за свои идеалы, поражала порой даже Утера.
Бедивер же был истинным другом и рыцарем своей госпожи. Он всей душой радовался, что личная жизнь девушки приобрела такой счастливый поворот и желал ей всяческого благополучия. Об этом свидетельствовал один весьма любопытный разговор, произошедший между Бедивером и Артурией накануне майских праздников. Артурия только-только договорилась с друзьями, где и как они встретятся, и теперь спускалась на ужин. В дверях столовой она столкнулась с Бедивером, уже собирающимся звать её вниз:
— Я в следующую субботу вернусь домой поздно, — кратко проинформировала она его, садясь за стол. -Вероятно, где-то к полуночи, — манера речи девушки соответствовала её строгому, по-военному подтянутому облику: Артурия не любила многословия, предпочитая говорить всегда по делу.
— Хорошо, госпожа, — дворецкий почтительно склонил голову. Он всегда с большим уважением относился к личной жизни своей воспитанницы. — Могу я узнать, почему?
— Иду погулять с друзьями. Сначала встречусь с Гильгамешем, а потом и они присоединятся, — голос девушки был спокоен, но по посветлевшему лицу можно было с уверенностью заключить, что мысль о предстоящем событии приносила ей удовольствие.
— В таком случае, желаю вам от всей души повеселиться, госпожа, — с улыбкой ответил дворецкий.
— Спасибо, Бедивер, — с серьёзностью, в которой читалась теплота, кивнула Артурия.
Некоторые время мужчина рассматривал чинно ужинающую девушку.
— А вы изменились, госпожа, — сказал он наконец.
— Да? — удивлённо повернулась к нему Артурия. Нет, она, конечно, и сама понимала, что её мироощущение несколько поменялось, но настолько, чтобы это было заметно окружающим...
— Не то, чтобы вы явно в чём-то переменились, — принялся объяснять дворецкий. — Нет, вы по-прежнему целеустремлены в учёбе и так же уравновешены и серьёзны, как и раньше. Но прежде от вашей серьёзности веяло замкнутостью и холодом. Я стал замечать в вас эти черты ещё с начала старшей школы. Вы всё время были будто бы в себе, наедине со своими помыслами, которые никому не собирались открывать. Вы разговаривали, но у меня создавалось ощущение, будто бы вы оградили своё сердце непроницаемой стеной. И, по правде сказать, меня это очень волновало. Я всё думал: 'Когда же она улыбнётся?'*. Но в последние месяцы ваше поведение неуловимым образом переменилось. Пусть вы по-прежнему преданы своей цели, в вас ощущается открытость к жизни. Вы серьёзны, но вы раскрепощены в своих чувствах. И я очень, очень счастлив, госпожа, что вы перестали закрывать своё сердце. Возможно, я ошибаюсь, я видел Гильгамеша всего один раз — но, мне кажется, это он так благотворно повлиял на вас.
— Да, он показал мне очень многое, — задумчиво признала девушка. — Спасибо, Бедивер, — и на её лице расцвела тихая улыбка.
* * *
По дороге на праздник разговор подруг, самым естественным образом, пошёл о студенческих буднях. Когда двое людей, некогда живших бок о бок и имевших самые тёплые отношения, какие только можно себе представить, оказываются разделены расстоянием, беседы их нечастых воссоединений приобретают именно такой характер. О чём ещё можно вести речь, если каждый из собеседников неизбежно отстаёт от другого во времени? В итоге разговор превращается в некий марафон по жизненным вехам каждого из друзей, и в конце его, тяжело дыша, с высунутыми языками, создав иллюзию того, будто и не пролегли между ними те несколько неизведанных и навсегда утраченных для их дружбы месяцев, люди расстаются, чтобы вновь броситься в пучину жизни — каждый в своей заводи — и вести мысленные разговоры со слепками воспоминаний, реальные прототипы которых уже вновь меняются c каждой секундой. Со временем слепки всё больше начинают отличаться от настоящих людей, марафоны становятся всё более пространными и поверхностными — почему-то часто забывают, что время не столько лечит, сколько искажает и разрушает. И лишь благодаря сердцу, если только оно хранит в себе память о некогда искренней, тёплой дружбе, возможно пронести сквозь года малую толику прежних отношений. Тонкую нить, причудливым образом соединяющую двух уже наполовину ставших друг другу незнакомцами людей, которая, однако, в нужный момент может превратиться в спасительную соломинку.
Артурии и Айрисфиль, правда, до этого было ещё далеко. Они ещё ощущали друг в друге биение прежних дней, и беседа их во многом напоминала лицейскую, разве что информации, которой они стремились поделиться, стало больше. Терпеливо позволяя Айрисфиль поправлять на себе ворот и складки платья, Артурия описывала, как на одном из перерывов, развеселясь, группа однокурсников хором затянула народную песню:
— Вышло на удивление хорошо. После пар решили записать своё выступление на видео и позвали присоединиться и меня, так как я в перерыве стояла рядом и слушала. Слов я, конечно, на знала, но с интернетом текст найти не трудно. Я, честно говоря, даже не помню, когда последний раз пела, и поэтому слегка волновалась, не подпорчу ли всем пение. Но оказалось, что у меня неплохо получается.
— С чего это ты вообще решила с ними остаться? — удивилась Айрисфиль.
Реакция подруги была оправдана. Любой из бывших лицеистов, знавших Артурию, задал бы ей тот же самый вопрос. Артурия никогда не сторонилась общественной жизни класса ли, группы ли, курса; наоборот, она как будто считала своим долгом принять участие в любом организуемом мероприятии, и причём была не в последних ролях, ради сухой формальности, а всегда стремилась взять на себя самые сложные, требующие максимальной самоотдачи обязанности, подходя к заданию со всей основательностью. Результат был на лицо, и Артурию ценили, часто отводя ей ключевые руководящие должности. Но совсем иначе обстояло дело с формирующимися спонтанно, чисто по инициативе подростков компашками, никак не затрагивающими учебную деятельность. В Лицее Артурия едва ли когда-либо задерживалась после уроков, чтобы закончить с одноклассниками обсуждение фильма, и, если кто-то предлагал прогуляться всем до кафе, обычно отказывалась, приводя в оправдание какие-то неотложные дела. Если кому-то в университете не хватало секции по игре на гитаре, Артурия была готова взять на себя инициативу и ратовать за исполнение желания, собирая подписи, составляя заявление и организуя коллективный поход в администрацию. Но если студенты ради собственного удовольствия организовывали любительский концерт и приглашали прийти всех желающих, Артурию в кружке собравшихся слушателей вы бы не нашли. Общественные занятия на то и общественные, что приносят пользу обществу; остальное же время надо тратить на подготовку к карьере и политике — такова была примерно логика девушки. И вот теперь она выдаёт подобное: осталась с группой каких-то любителей хора, которые и микрофона-то может, никогда в близи не видели, да ещё и волнуется не о потраченном времени, а о том, как спела. Чудеса, да и только.
— Просто захотелось, — пожала плечами Артурия. — У них так здорово получалось — атмосферно. А я, между прочим, в начальной школе очень любила петь. Потом это, правда, увлечение почему-то забылось. Я даже пожалела, что не тренировалась все эти годы: оказалось, это такое весёлое занятие.
— Поразительно, — констатировала Айрисфиль. — То на выставки ходит, то после пар песни поёт. Гильгамеш определённо развивает тебя в правильном направлении. Раньше с тобой только об учёбе и фехтовании и можно было поговорить, а теперь просто не узнать — словно подменили. Надо Гильгамешу за это медаль дать.
— Подумаешь, всего-то на полчаса задержалась, — возразила Артурия. — Разве это что-то необычное?
Но Айрисфиль лишь загадочно улыбнулась, потому что она знала: что дело не в тридцати минутах, а в том, что изменилась сама Артурия.
Когда подруги подъехали к особняку Гильгамеша, во дворе поблёскивало покатыми боками уже не меньше двух десятков автомобилей. Гости только начали прибывать, и количество их обещало быть поистине внушительным — стоит только вспомнить тягу Гильгамеша к шумным пиршествам. И, пусть до этого Артурия была здесь уже не раз, она была готова сказать, что снова видит владения Гильгамеша как будто бы в первые. Солнце уже закатилось за деревья, и глубокие тени, расчертившие особняк, придавали ему величественный, грозный вид. Парк, теперь уже разодетый зеленью и полный жизни, был укутан непроницаемой вуалью сумерек. Всё это была работа шаловливой искусницы-ночи, которая наложила тонкий грим на предметы, до неузнаваемости преображая их облик. Включённые в преддверии вечера фонари, с чьих столбов изящными гроздьями, точно виноград, спускались ажурные светильники, сияющей лентой опоясали периметр стоянки; рассеянный свет серебряной пудрой осыпался на асфальт и пластик автомобилей. От декоративного кустарника, обрамляющего парадную дорогу, по воздуху разливалось сладкое благоухание. Сам дом был ярко освещён подсветкой, которая золотыми лучами пролегла вдоль ступеней мраморной лестницы, оплела лепнину окон и затаилась под карнизом крыши. У подножия особняка, как зимой и угадала Артурия, по валунам в красноватых отсветах журчал водопад, перетекая затем в миниатюрный декоративный пруд, украшенный лотосом, водяным орехом и лилейником. Сейчас, утопающий в зелени, под сине-сиреневым вечерним небом, излучающий золотое сияние, особняк Гильгамеша более, чем когда-либо походил на сказочный дворец. Таинственный, манящий сокрытыми в нём сокровищами и поражающий своим великолепием.
