— Конечно.
Аманда прыснула.
— Он согласился?
— Нет. К нам подошел его приятель, русский. Я сказал что "Харлей" создан для гонок — но так, что на нем можно самому приехать от дома до старта, и после уехать домой от финиша. Как породистый скакун — на котором можно ездить не только на ипподроме. Ну а русский тогда ответил, что в таком случае, немецкие и русские мотоциклы, сделанные прежде всего для армии — это надежные драгунские лошадки, может и не выиграют гонку — но надежно доставят тебя с грузом, куда тебе нужно и в должный срок. Так что, я теперь думаю, что коммунистическая пропаганда всё-таки существует.
Она рассмеялась. Дэвид тоже улыбнулся, но через несколько секунд снова стал серьёзным.
— Хотя странно всё это.
— Что?
— Нам сказали, что мы гости самого Вождя. Может, поэтому нас все любят. А может, здесь действительно принято считать, что это территория мира.
Аманда снова посмотрела на море. Ей казалось, что за всё время в России она встретила удивительно мало людей, ненавидевших американцев. Американскую политику — да. Американских генералов — иногда. Американских капиталистов — довольно часто. Но стоило человеку узнать, что она сама из Айовы, как чаще всего следовало:
"Америка?"
Потом вопросы. Как там живут? Правда ли то? Правда ли это? Есть ли у вас?.. Неужели у вас?..
Один русский мальчик первым делом спросил, видела ли она настоящего ковбоя. Аманда ответила, что они вообще-то живут в Айове, а не в Аризоне. Он был разочарован.
Она подумала о Де-Мойне. О газетах. О людях, которые произносили слово "коммунист" так, словно говорили не о человеке, а о заразной болезни.
Получалось странно. Здесь, в стране коммунистов, ненависти к американцам она встретила меньше, чем дома — ненависти к коммунистам.
За несколько дней Крым успел показать им сразу несколько совершенно разных лиц.
Одно было фантастическим. Их повезли на киностудию. Полина назвала её русским Голливудом, и Дэвид сразу заявил, что после таких слов ожидает увидеть как минимум десять кинозвёзд, пять бассейнов и три скандальных развода.
Кинозвёзд оказалось меньше. Зато был звездолёт. Настоящий — если смотреть издалека. Он стоял среди декораций, огромный, серебристый, с затемнёнными иллюминаторами и раскрытым люком. Вокруг тянулись кабели. Рабочие таскали прожекторы. Помощник режиссёра кричал так громко, что Аманда решила: вот он-то как раз вполне мог бы работать сержантом в том воображаемом советском лагере.
Снимали "Туманность Андромеды". Ту самую. По книге Ефремова, которую когда-то дал ей мистер Сполдинг.
Аманда несколько секунд просто стояла, не двигаясь. Книга, которую она читала дома, в Айове, пытаясь представить себе совершенно непонятных русских, вдруг выросла вокруг неё стенами декораций. Тут была рубка корабля. Там — чужая планета. Дальше — огромные чёрные скалы из какого-то лёгкого материала. А ещё дальше лежало чудовище — тот самый "черный крест" из книги. Очень похож на свое описание — и даже огоньки на нем загорались.
— Не трогай, — предупредил Дэвид.
— Я не трогаю.
— Ты собираешься.
— Я просто смотрю.
— Именно так ты говоришь перед тем, как что-нибудь потрогать.
Монстров было несколько — и таких же "крестов", и "медуз". И киношники собирались снимать их с разных сторон, переставлять и создавать впечатление целой стаи, атакующей людей будущего.
Аманда смотрела, как устанавливают камеры. Прожекторы вспыхнули белым светом. Кто-то закричал:
— Приготовились!
И вдруг мир тридцатого века ожил. Люди в необычных костюмах побежали к звездолёту. В темноте зашевелились чудовища. Свистнуло что-то пиротехническое. Из-за искусственной скалы ударил дым. Аманда забыла даже моргать. Через минуту всё кончилось. Один из страшных монстров зашевелился, и из его брюха вылез потный молодой мужчина в майке.
Дэвид сказал:
— Вот она, великая тайна коммунизма.
— Какая?
— Внутри каждого ужасного чудовища сидит уставший парень и хочет пить.
Через день они видели совсем другой Крым. Севастополь. Аманда уже знала, что этот город воевал дважды. Слово "дважды" оказалось слишком маленьким.
В Панораме они поднялись наверх — и вдруг перестали находиться в музее. Вокруг был бой. Казалось, достаточно протянуть руку — и можно коснуться разбитой пушки, мешка с землёй, камня бастиона. Дальше предметы незаметно превращались в картину, а картина уходила к горизонту. Дым. Солдаты. Матросы. Французы. Русские. Раненые. Орудия. Люди, которые убивали друг друга здесь сто лет назад.
Аманда долго стояла молча. Сто лет. Для неё это было почти невероятно давно. Но Севастополь успел пережить ещё одну такую войну совсем недавно.
Последняя оборона выглядела иначе. Подземные помещения бывшей береговой батареи — бетон, сталь, следы снарядов. И фотографии молодых мужчин, которые улыбались перед объективом, ещё не зная, сколько им осталось жить.
Дэвид там почти не шутил. Один раз только сказал:
— Вот это уже война, которую я понимаю слишком хорошо.
И больше ничего.
А потом был Херсонес. И всё снова изменилось. Тысячу лет назад здесь уже был христианский храм — руины которого сохранились до этого времени. И, как рассказала экскурсовод, в этом храме принял крещение князь Владимир — который после крестил всю Русь. Когда в Новом Свете еще бегали дикие индейцы по лесам и прериям! А тут — до того храма, древние греки основали свою колонию. И белые древние камни лежали под тем же ярким крымским солнцем. Когда-то здесь говорили по-гречески — торговали, спорили, молились своим богам, растили детей, влюблялись, ссорились. И тоже, наверное, боялись войны.
Аманда долго смотрела на амфоры в витрине музея. На монеты, на маленькие статуэтки, на обломки керамики, которые пережили людей, державших их в руках. Когда-то человек взял эту чашу, пил из неё, поставил на стол. Не зная, что спустя две тысячи лет девочка из Айовы будет смотреть на её осколок через стекло. Вчера Аманда стояла возле звездолёта, который должен был летать между звёздами через тысячу лет. Сегодня — возле амфоры, сделанной больше двух тысяч лет назад. Будущее Ивана Ефремова — и Древняя Греция. И между ними — она сама, Аманда Смит. Ей пока еще тринадцать, и сейчас лето 1956 года. Почему-то от этой мысли ей становилось одновременно весело и страшно.
Солнце теперь касалось гор. Вода перед ними сделалась золотистой. Аманда долго молчала, потом спросила:
— Дэви? А если мы ошибались?
Дэвид повернул к ней голову.
— В чём именно? Мы ошибались уже столько раз, что уточни.
— В них.
Аманда кивнула куда-то назад, где среди деревьев стояли корпуса лагеря.
— В русских. Во всём этом.
Дэвид ничего не сказал.
— Нам ведь говорили... — Аманда поискала слова. — Что это империя.
— Это империя.
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
— Понимаю.
— Империя Зла. Которая хочет поработить весь мир.
Дэвид поднял бровь.
— Звучит впечатляюще.
— Не смейся.
— Не смеюсь.
Аманда подобрала маленький белый камешек.
— Но они же такие же, как мы.
— Очень опасное открытие.
— Дэви!
— Хорошо. Продолжай.
— Они не похожи на рабов.
Она сказала это почти сердито.
— Совсем. Посмотри хотя бы на этот лагерь. Если это место, где коммунисты воспитывают послушных детей, то они ужасно плохо справляются. Эти дети спорят со взрослыми больше, чем мы в Каллахане.
— Это я тоже заметил.
— И Полина спорит. И Инна в мотоклубе. И вообще все спорят. Они даже со Сталиным...
Аманда запнулась. Со Сталиным всё-таки было сложнее.
— Хорошо. Не со Сталиным.
— Разумная поправка.
Она бросила камешек в воду.
— И нам говорили, что здесь нельзя ничего иметь своего.
— Не совсем так.
— Вот именно! Я специально спрашивала.
Теперь Аманда загибала пальцы.
— Мастерская может быть частной.
— Может.
— Кафе.
— Может.
— Студия.
— Да.
— Семейное дело.
— Да.
— Артель.
— Это уже немного другое.
— Но люди там сами совладельцы.
— В общем — да.
— Только нельзя нанимать человека и получать прибыль от его труда.
— Насколько я понял их законы — именно так.
— И нельзя частные банки.
— Финансовый бизнес у государства.
Аманда посмотрела на него.
— То есть я ничего не пропустила?
— Наверняка пропустила. Мы здесь несколько недель, а не двадцать лет. Но общую идею ты поняла правильно.
Она нахмурилась.
— Тогда почему дома нам рассказывают совсем другое?
Дэвид вдруг вздохнул.
— Потому что, сестрёнка, я, кажется, наконец понял, зачем нас сюда пригласили.
Аманда насторожилась.
— Сталин хотел нас обмануть?
— Нет.
Ответ последовал слишком быстро. Она даже удивилась.
— Нет?
— В том-то всё и дело.
Дэвид посмотрел на лагерь.
— Я понял это сегодня утром. Когда мы поднимали наш флаг.
Над площадкой стояли мачты с флагами стран, откуда приехали дети. И среди них — американский, звёзды и полосы. И поднимали его — Дэвид с сестрой.
— Нас всего двое, — сказала Аманда.
— Вот именно. Двое американцев. И всё равно наш флаг поднят вместе со всеми.
Он немного помолчал.
— Помнишь: "Нет ни эллина, ни иудея"?
Аманда посмотрела на него.
— Конечно.
— Кто сказал?
— Апостол Павел.
— Молодец, сестрёнка.
— Я хожу на собрания Друзей чаще тебя.
— Потому и спросил.
Аманда показала ему язык. Дэвид улыбнулся.
— Мы считали русских чем-то вроде испанцев из "Капитана Блада". Или, если говорить серьёзнее, вроде нацистов.
Аманда перестала улыбаться.
— Гитлер говорил: есть высшая раса. Все остальные ниже. Значит, если ты родился не тем человеком — всё. Ты чужой. Ты никогда не станешь своим.
Дэвид поднял с земли другой камень.
— При такой системе вечная война почти неизбежна. Потому что рай строят для своих, а остальные существуют либо для подчинения, либо мешают.
Он бросил камень. Тот ушёл в воду сразу.
— Коммунисты сделали умнее.
Аманда нахмурилась.
— Почему "умнее"?
— И опаснее.
— Дэви...
— Посмотри вокруг.
Он показал на лагерь.
— Нет русского. Нет немца. Нет китайца. Нет вьетнамца. Если ты принял их веру — ты свой.
— Это не религия.
— Они сами скажут, что нет.
— Потому что это правда.
— А я говорю не о Боге. Я говорю о том, как вера работает внутри человека.
Аманда задумалась. Дэвид продолжал:
— Вьетнамский мальчишка прекрасно знает, что я американец. Возможно, он стрелял в людей в такой же форме, какую когда-то носил я. Но здесь я гость. Я стоял рядом с ним под советскими флагами, а потом поднял звёздно-полосатый. И для него этого оказалось достаточно.
— Ты хочешь сказать, он считает тебя коммунистом?
— Нет. Это было бы слишком просто. Он считает, что я могу им стать.
Аманда фыркнула.
— Ты?
— Я тоже нахожу эту мысль восхитительной.
Она улыбнулась.
Но Дэвид не улыбнулся в ответ.
— А если серьёзно — они сегодня показали всем, что в их формулу можно однажды вписать ещё одно слово.
— Какое?
Дэвид посмотрел на американский флаг, едва различимый между деревьями.
— "Нет ни американца".
Аманда молчала.
— Поэтому, — сказал он, — я думаю, русские нам в основном не лгали.
— И Сталин?
Дэвид чуть поморщился.
— Даже он.
— Дэви!
— Я сказал: в основном. Не делай из меня коммуниста раньше времени.
Аманда засмеялась.
— Я серьёзно. Вождь сказал тебе, что они не собираются завтра завоёвывать Америку и заставлять нас становиться коммунистами?
— Да.
— Возможно, он совершенно искренен.
Аманда повернулась к нему всем корпусом.
— Тогда чего ты боишься?
Дэвид некоторое время смотрел на море.
— Ты знаешь историю христианства.
— Конечно.
— Сколько народов приняли христианство без того, чтобы римский легион, рыцарь или солдат сначала приставил им меч к горлу?
— Много.
— А Крестовые походы были?
Аманда помолчала.
— Были.
— Вот и всё.
— Не всё.
— Конечно, не всё. Потому я и говорю, что это сложнее.
Он провёл ладонью по волосам.
— Вера особенно хорошо распространяется, когда люди сами хотят в неё верить. Но наличие рядом хорошей армии никогда особенно не мешало.
— Сталин же сказал, что коммунизм нельзя принести на штыках.
— И я думаю, что он действительно так считает.
— Тогда...
— Сестрёнка, "нельзя построить коммунизм одними штыками" — совсем не то же самое, что "штыки никогда не пригодятся".
Аманда нахмурилась ещё сильнее.
— Это нечестно.
— Почему?
— Потому что можно так повернуть любые слова.
Дэвид помолчал. Потом кивнул.
— Справедливо.
Аманда даже удивилась.
— Ты согласился?
— Запомни этот день.
Она опять толкнула его плечом.
— Но риск всё равно есть, — продолжил он. — Я вполне допускаю, что Сталин действительно считает атомную войну безумно дорогим и совершенно ненужным способом получить то, что можно получить без неё.
— Получить что?
— Мир.
— Мир?
— Коммунистический мир.
Аманда уставилась на него.
— Весь?
— Почему нет?
— Дэви, ты опять...
— Послушай.
Он поднял ладонь.
— Что у нас считается естественным?
Аманда пожала плечами.
— Свобода.
— Ещё.
— Выборы.
— Ещё.
— Частная собственность.
— Уже ближе.
Дэвид кивнул.
— Конкуренция. Соревнование. Выживает сильнейший. В более приличной формулировке — награду получает тот, кто лучше работает.
— Это плохо?
— Я не говорил, что плохо.
— Но говоришь так, будто плохо.
— Я пытаюсь понять.
Он указал в сторону лагеря.
— А здесь они всё время играют командой.
— В Америке тоже есть команды.
— Конечно. Но посмотри на принцип. У них слабого стараются подтянуть. Иногда ценой сильного.
— Разве это плохо?
— Опять же — не знаю.
— Ты сегодня ничего не знаешь.
— И это, Спарки, один из главных итогов моего пребывания в Советском Союзе.
Она засмеялась.
— Я совершенно серьёзно. Какой порядок эффективнее? Наш, где лучшему дают больше возможностей уйти далеко вперёд? Или их, где всех стараются тащить вместе?
— А если можно совместить?
— Тогда ты получишь Нобелевскую премию по экономике.
— Есть такая?
— Если нет, специально учредят.
Аманда снова посмотрела на воду.
— Но почему это должно привести к войне?
— Само по себе — не должно.
Дэвид задумчиво повертел камень.
— Только бедных на Земле всегда больше, чем богатых.
Аманда повернулась.
— И?
— Представь человека, которому всю жизнь говорят: богатый стал богатым потому, что был умнее, трудолюбивее и удачливее тебя. Может быть, это правда. А может, нет. И тут приходит другой человек и говорит: ты беден не потому, что хуже. Мы просто неправильно устроили игру. Давай играть командой.
