Целый месяц изучал Виктор привычки и склонности неподатливого иностранца. Голова его, отвыкшая за тупые жёсткие месяцы решения лёгких задач от комбинаций сложных, требующих неординарного подхода, прямо скажем, соображала медленно. Однако опыт, как говорится, не пропьёшь. Изрядно помучившись, отыскал-таки Стрельников уязвимое место своей жертвы. А как нашёл, решил не тянуть.
Дело в том, что среди желаний журналиста обнаружился интересный пунктик. Тот был буквально повёрнут на детях и непременно хотел усыновить в России мальчонку-беспризорника. Вопросик-то вроде не сложный, вона их сколько после войны по переулкам шастает — любого бери, не ошибёшься! Да только Жюль, хоть и француз по паспорту, роду племени был еврейского, и ребёнка из русских или прочих нацфиннов ни в коем разе не желал. Еврейские ж родители, если только остались живы в мясорубке последних лет, чад своих берегли не чета прочим. Всех же бродяжек одиноких, вследствие слабой тех приспособленности к жизни на улицах относительно, конечно же, местных, славян и прочих чудо-вепсов чекисты давным-давно повылавливали и определили в спецкоммуны воспитательного типа.
Больше недели рыскал Стрельников в поисках подходящей натуры, пока, наконец, не наткнулся на Варшавском на нужный типаж. Чумазый мальчонка, забившийся в угол, внешне подходил как нельзя лучше. Ничего, что волосы светлые, такое встречается. Зато профиль какой! Ей-ей, римский! Носяра что надо, с горбинкой. Да и серые глазищи по форме что твои оливки из "Елисеева". Главное, пацана научить правильному имени — Мойша какой-нибудь или Абрашка, да в нужное место в нужное время на глаза проклятому иностранцу выставить. Купится, сволочь забугорная, никуда не денется.
Но мальчуган оказался не так прост, как того хотелось бы Виктору. Ласку подлого убийцы за натуральную не принял, почуял, мерзавец, неискренность. Хоть и сел на руки, но говорить со Стрельниковым решительно отказывался, молчал себе. Может, проще всё? Глухонемой? Да и чёрт с ним, без слов справимся.
Пока ехали в пролётке к "Европе", Стрельников проделал несколько непонятных непосвященному манипуляций. Сперва обвязал по поясу мальчонкину шинель своим шарфом, предварительно извозяканным о колесо. Потом, улыбнувшись чёрным своим мыслям, заткнул за него сбоку оборванную обложку от какой-то детской книжки-брошюрки, должно быть забытой рассеянным пассажиром и найденной теперь хитрым убийцей. Оторванную не целиком, а лоскутом, с шуткой и намёком. И с двумя лишь жирными строчками — одна над другой:
"Самуил
КОШКИН Д".
Третьим действием, предварительно натянув перчатки, заколол несколько необычного изгибу английской булавкой отворот шинели под горлом. Мол, добро свершил, чтоб не просквозило бедняжку на февральском ветру. На самом же деле, булавка была зело хитрая, отстегнуть её, не зная секрета, не уколов палец, никак не получится. Острие же пропитано ужасающей силы ядом, действующим не сразу, через недельку-полторы, но безотказно. Вызывая сильнейший сердечный приступ.
Жюль обычно выходил из отеля около полудня. Привычки менял редко, если только что-то экстраординарное. Вот и сейчас, оказавшись на улице, он первым делом огляделся, ища глазами свободный экипаж. Таковой отыскался чуть поодаль, на противоположной стороне. Француз, сунув два пальца в рот, оглушительно свистнул и махнул заметившему его кучеру рукой. Мол, давай сюда!
Тот, стеганув бойкую каурую лошадку, ловко развернул пролётку и через минуту остановился у входа в гостиницу.
— Куда едем, товарищ-барин? — громко вопросил возница.
— По Английской, к верфям, — ответил пассажир, поставил ногу на подножку и, увидев в уголке на диванчике грязного сопливого ребёнка в шинели, выругался: — Мерде! Что за чёрт?!
Кучер, оглянувшись, смачно сплюнул на земь и поднял хлыст:
— Ах ты гадёныш! Морда жидовская! Я тя щас...
— Стоп, стоп, стоп, — перехватил журналист занесенную для экзекуции руку. — Не надо! Кто это?
— Это? — ещё раз сплюнул кучер. — Да никто, Мулька Кошкин, беспризорник! Ух, я ему...
— Муля? Самуил? — в голосе иностранца почувствовалась заинтересованность. — Он еврей?
— Мулька-то? В тютельку! Жидяра, — кивнул кучер, — банкирское отродье. Папашу егойного, кровососа, наши на фонарном столбе в семнадцатом вздёрнули, мамка ж раньше ещё, до революции издохла. Чтоб их всех...
Но француз уже не слушал. Он, подхватив мальчика на руки и крепко прижав к себе, почти бегом направлялся обратно в гостиницу. Кучер же, глянув исподлобья в сторону импозантного господина-товарища в чёрном пальто, стоящего неподалёку с папиросой, кивнул ему и, распустив хлыст, стеганул кобылку.
Стрельников, бросив на мокрую мостовую окурок, отпихнул его от себя носком галоши и улыбнулся. Наверное, впервые за последний месяц. Но нехорошо улыбнулся, недобро.
Как и полагал специалист по тёмным делам, француз умер через неделю. От молниеносного сердечного приступа.
Проблема была устранена.
Мальчик же, которого журналист так и не успел усыновить, остался вновь один. Правда, на этот раз с выправленной метрикой на имя Самуила Кошкинда, 1914-го года рождения. И, если быть до конца откровенным, то не один всё-таки, а в компании себе подобных воспитанников детской учебно-трудовой коммуны на Старопетергофском, более известной как Шкида.
За ту неделю, что была прожита с добрым Жюлем в роскошном номере "Европы", Самуил, будем называть его так, оттаял. Был отмыт, накормлен и обласкан поистине отцовским к себе отношением. Даже говорить начал, рассказывать. Жюль, узнав от приёмыша, что тот ни судьбы своей, ни настоящего имени, данного при рождении, не помнит, как, впрочем, и самих родителей, вопреки собственным ожиданиям не расстроился. Наоборот, должно быть в пареньке было что-то особенное, привязывался к нему всё сильнее и сильнее. С каждым часом. С каждой минутой.
Эх, если б не проклятая булавка...
Кошкинд в школе при коммуне учился отлично, лишь изредка получая четвёрки. Но после окончания интерната в институт не пошёл, а, закончив годичные курсы красных командиров, был распределён в один из особых полков, где продолжил осваивать премудрости военной разведки.
Репрессии, начавшиеся в середине тридцатых, их полк не коснулись. Партийные руководители словно чувствовали, что своих шпионов и диверсантов, во чьё образование были вложены немалые средства, трогать не стоит.
Самуил же был лучшим из лучших. Ещё до войны, имея невероятную способность к усвоению иностранных языков, он успел поработать и в Североамериканских Штатах, и в Германии, и даже в Японии, откуда неизменно поставлял на родину важнейшие сведения.
Никто не понимал того рвения, с которым Кошкинд осваивал все известные миру способы противоборств, сложнейшие приёмы силовой борьбы и рукопашного боя, работу с холодным и стрелковым оружием. Коллегам, владеющим хотя бы десятой частью его навыков, едва ли мог один на один противостоять самый изощрённый и опасный враг. Однако Самуил для себя вполне представлял, для чего ему это всё нужно, и представлял довольно чётко.
Удивительно, но после всех долгих лет, прошедших со времени достопамятного зимнего утра на Варшавском вокзале, когда Кошкинда подобрал страшный человек в богатом чёрном пальто, лицо этого чудовища ничуть не забылось. Жуткие тёмно-карие глаза, словно пропитанные засохшей кровью, ласково-тёплые, но грубые, пахнущие луком, ладони, массивный тяжёлый подбородок, крючковатый длинный нос.
Это лицо мелькало то тут, то там. Вот он на фото в разведшколе. Стоит, недобро глядя в объектив, за спиной наркома Ежова. Вот в "Правде" промелькнул. Опять же на фото и снова за спиной. Только теперь в тени личности самого Хозяина...
Потом была война.
Кошкинд в составе отдельной разведроты, перебрасываемой с одного фронта на другой, для победы сделал немало. Но, что удивительно, дошёл до Берлина не только ни единожды не раненый, но и никого не убив. Да, искалечил он врагов не одну сотню. Порой раны наносил страшнейшие, но не смертельные. Человек после них навсегда мог остаться инвалидом, но жить оставался при любом раскладе.
Самуил знал, то есть, скорее — чувствовал, что лиши он кого-то жизни, жизнь его собственная превратится во что-то страшное, поэтому обещание, данное себе же, не нарушил и в тот момент, когда с одним ножом "играл" в кустарниковых зарослях в прятки-салочки с дюжиной немецких автоматчиков. Ничего, выкрутился, не нарушив табу, хоть тогда и засомневался на миг в своих силах. Выручил опыт. Ну и удача, конечно. Куда ж без неё?!
После войны Виктор Стрельников тоже изредка бросался в глаза. Да, да! Теперь Кошкинд знал его имя, что намного упрощало негласное наблюдение за давним врагом. Появившись однажды, в конце сороковых, в "Красной Звезде", на последней её полосе в заметке-поздравлении с юбилеем под собственной нечёткой фотографией, убийца позволил себя идентифицировать. Генерал-майор Стрельников, бывший СМЕРШевец, начальник одного из управлений генштаба. Это ж надо, коллега! Что ж, тем интереснее будет встреча. А она будет, не сомневайтесь, товарищ генерал. Пусть не сейчас, через годы, может, десятилетия, но состоится обязательно. Лишь бы с Вами ничего не случилось! Дай Бог долгие лета...
Между тем, творилось что-то странное. Месяц бежал за месяцем, год за годом, проползали десятилетия. Немногочисленные друзья Кошкинда, его боевые товарищи, неуклонно старели, уходили на пенсию, умирали. Сам же Самуил, достигнув однажды пика своей формы или, как говорят, окончательно возмужав, внешне меняться перестал. Словно само время остановилось для Кошкинда, не давая дряхлеть его телу.
Как выглядел он в пятидесятом, таким и остался к шестидесятому, семидесятому, восьмидесятому... Вот уж двадцатый век кончился, первое десятилетие двадцать первого прогремело на всю страну новой индустриализацией, теперь — капиталистической, а военный консультант Кошкинд в свои девяносто с гаком дал бы фору любому своему внуку, если б они у него только были. Свои-то.
Многоопытные врачи военных спецклиник все как один от такого феномена лишь руки в стороны разводили — чудо! Его б его на опыты, глядишь, эликсир бессмертия появился б на прилавках. Ан нет, нельзя. Секретность наивысшего государственного уровня. Государство ж своих тайн кому попало не открывает. Хорошо, само активно не пользуется, а то б замучили отставного полковника Кошкинда в лабораториях за семью заборами.
Но и отрицательных сторон в такой жизни немало. Ни жениться нормально нельзя, с любимой женщиной состарившись вместе, ни потомство за собой оставить — чёртово бесплодие. А уж с заменой документов вообще беда. Хорошо — связи. Но каждые пять лет паспорт менять, с места на место переезжать, из города в город, чтоб у дотошных соседей подозрений не вызывать своей вечной молодостью. Ужасно...
Впрочем, и со Стрельниковым происходило нечто похожее. Самуил несколько раз терял его из виду, но спустя десятилетия неизменно отыскивал. Такого же молодого и крепкого, как и он сам. Вот только встретиться по-прежнему не получалось. Самуил в Корее, Стрельников в то же самое время на Кубе, при посольстве. Кошкинда в Индокитай бросают, Виктор в Анголе. Один в Афганистане, другой в Венесуэле какой-нибудь...И так постоянно.
Три месяца назад, отработав контракт в Сербии, Самуил Кошкинд решил взять годичный отпуск, пожить на родине. В Петербурге на набережной Обводного ждала его пыльная двухкомнатная квартирка — холостяцкое пристанище. Скромненькое, но удобное. В малозаметном старинном доме с посеревшим от времени оштукатуренным фасадом. Не так далеко Екатерингофский парк с приятными для утренних пробежек дорожками. За углом уютная кофеенка, где можно выпить чашечку ароматного эспрессо и не спеша пролистать свежую газету...
В этой самой кофейне и промелькнул однажды знакомый чёрный силуэт. На входе. Или на выходе, тут уж кому как.
Самуил узнал Стрельникова сразу. Поэтому и не обернулся. Дождался, пока тот скроется за углом, а потом, натянув на глаза неброскую серую бейсболку, осторожно пошёл следом. На расстоянии, чтоб не спугнуть.
Виктор, видимо забыв об осторожности, шел быстро, не оглядывался. Перебрался по мостику на другую сторону Обводного, перебежал дорогу на красный сигнал светофора и, свернув налево, двинул к монстру "Красного Треугольника". Кошкинд уверенно следовал за ним шагах в пятидесяти, вполне удачно изображая торопящегося по своим делам горожанина. Наконец, Стрельников, с силой рванув тяжёлую дверь заводской проходной, скрылся в чреве жуткого здания.
Вот оно где, твоё логово.
Самуил чувствовал, что не ошибся. Интуиция за последние годы его не подвела ни разу. Когда ж вечером в одном из верхних окон мрачного зиккурата над заводской проходной, тех, в которых ещё остались стёкла, блеснул лучик света, неосторожно кинутый электрическим фонариком, молниеносный, но явный и отчётливый, Кошкинд осознал со всей ясностью — развязка случится уже завтра. Что ж, тем лучше...
Господи, неужели в мире может быть столько грязи, разрухи и запустения?!
Лестница, ведущая на башню, всем своим видом не внушала ничего кроме отвращения. Погнутые сварные перила, обвалившаяся штукатурка, битые бутылки, обрывки старых газет, шлепки засохших фекалий, дохлые крысы, кошки, мусор, мусор, мусор... И жуткий смрад. Выбитые двери на разных этажах открывали пейзажи подобные лестничным. Мерзость!
Но на самом верху, на площадке не только выметенной, но, похоже, и регулярно влажно-убираемой, пахло свежей масляной краской. Посреди глянцевой зелёной стены высилась солидная металлическая дверь порошковой покраски, ручка горела полированной медью.
Самуил, на минуту растерявшись и не зная, как поступить дальше, остановился за пару шагов до двери. Рукоять наградного "ТТ", взведённого, но на предохранителе, покрылась от ладони испариной. Там, внутри помещения, кто-то был. Чувствовались елеуловимые признаки присутствия. Он?
— Ну, чего застыл, входи уже! — раздался из-за двери хорошо знакомый, но слышанный почти век назад голос.
Кошкинд насторожился.
— Муля! Тебе говорю, — снова раздалось из-за двери.
Чёрт, прокололся! Но где? Когда? А-а, какая теперь разница?!
Самуил спрятал пистолет в наплечную кобуру, запахнул ветровку и, решительно надавив ручку, открыл дверь.
Стрельников сидел посреди небольшой, со следами недавнего ремонта полупустой комнаты в одном из глубоких кожаных кресел, установленных по бокам элегантного журнального столика, заставленного чашками на блюдцах, фарфоровыми чайничками, вазочками с печеньем и конфетами. Второе кресло пустовало.
— Не стесняйся, Самуил, присаживайся. Я со вчерашнего вечера тебя жду, — улыбнулся Виктор.
Кошкинд снял бейсболку, повесил её на стойку-вешалку хромированной стали, прошёл к креслу и, вздохнув — шумно выдохнув, уселся. Словно провалился в облако.
— Убивать меня пришёл, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Стрельников. — Что ж, понимаю, понимаю... И препятствовать не стану. Только выслушай меня сперва, хорошо?
