Канун трагедии А.О. Чубарьян

подготовка к вторжению в Россию. Гитлер заговорил об этом в конце июля — начале августа и уже дал некоторые распо­ряжения на этот счет. Военные получили шесть месяцев для вы­работки стратегического и оперативного планов. Пока Берлин поставил задачу максимально ограничить советское влияние и действовал на Юге и Востоке Европы, ослабляя связи СССР с Югославией, Болгарией и Турцией. Германия приветствовала улучшение советско-итальянских отношений, полагая, что че­рез своего союзника сможет больше влиять и на действия СССР. Гитлер и Риббентроп активизировали свой нажим на Москву в экономической области, рассчитывая увеличить по­лучение Германией так нужных ей зерно— и нефтепродуктов, а также цветных металлов;

на данном этапе не портить и не обострять отношения с СССР. Берлин все еще рассчитывал привлечь его к общей борь­бе с Великобританией.

В этих целях некоторые германские политики и журнали­сты, видимо, не баз подсказки властей, заговорили о возможно­сти нового раздела мира на сферы влияния, где Советскому Со­юзу отводились бы территории в районе Среднего Востока (Иран, Афганистан), в Монголии и т.п.

10 сентября известный германский профессор, дипломат, советник Кейтеля О. Недермайер на встрече с советником со­ветского посольства А. Кобуловым развивал идеи о разделении сфер влияния в Европе и Азии. Германии он отдавал Юго-Вос­ток Европы, СССР — Монголию и Иран. Англия же будет вы­теснена из Средиземноморья и лишится своего господствую­щего положения в Азии70. Отводя Советскому Союзу подоб­ную роль, Гитлер и его окружение рассчитывали направить советские интересы не на Юго-Восток Европы, а в Азию, стал­кивая СССР с Великобританией.

Взяв общий курс на подготовку будущей войны с СССР, на­цистское руководство было в тот период не заинтересовано в углублении и обострении противоречий с СССР, надеясь при­влечь его к формирующемуся тройственному союзу, а уже по­сле ослабления или даже поражения Англии приступить к реа­лизации своих планов в отношении СССР. Поэтому в течение сентября — октября немцы сделали ряд успокоительных жестов и заявлений в адрес Советского Союза, демонстрируя свое же­лание снять возникшие наслоения и продолжать сотрудничест­во с Советским Союзом.

13 октября Риббентроп направил письмо на имя Сталина, в котором сообщал о намерении Германии продолжать политику добрососедства и углубления политического и экономического сотрудничества с Советским Союзом и личных контактов веду­щих деятелей двух стран. Риббентроп сослался на установку Гитлера содействовать выполнению исторической задачи Со­ветского Союза, Германии, Италии и Японии координировать политику в долгосрочном плане путем разграничения их инте­ресов по "вековым вехам".

В послании много говорилось об английской политике, кото­рая, отвергнув предложение фюрера о мире, стремится расши­рить свои действия на Балканах, на севере Европы, в Азии и на Дальнем Востоке71. И именно для противодействия Англии Герма­ния считала бы важным сотрудничество в рамках тройственного союза и Советского Союза. Германия особенно ратовала за улуч­шение отношений между СССР и Японией. "Суммируя все ска­занное, — писал Риббентроп, — можно добавить, что, по мнению фюрера, историческая миссия четырех держав состоит в том, что­бы на многие годы объединить политику для будущего развития их народов и для определения их интересов на длительную пер­спективу72. Германское правительство заявляло, что оно привет­ствовало бы визит Молотова в Берлин в ближайшее время, а затем Риббентроп мог бы прибыть в Москву для встреч со Сталиным, возможно, при участии представителей Италии и Японии73.

Как видим, германское руководство начало реализовывать организацию возможного союза четырех стран, внешне стре­мясь сгладить возникшие противоречия с СССР и поставив во­прос о разграничении интересов.

Это письмо Шуленбург вручил Молотову 17 октября74. А еще ранее Риббентроп принял Шкварцева в Берлине и заверял его о намерении укрепить советско-германские отношения75. На беседе 17 октября Шуленбург сообщил Молотову, что Гер­мания согласна с предложением СССР об образовании единой дунайской комиссии с участием СССР и с привлечением Ита­лии, что вызвало возражения Молотова. Шуленбург также об­ратил внимание Молотова на возможность созыва конферен­ции четырех держав в Москве, уверяя, что информация об этом, уже попавшая в печать, исходит не от Германии76.

Принимая предложенный Германией тон, советское прави­тельство сообщило 19 октября, что, идя навстречу ее пожелани­ям, оно согласно на участие Италии в работе единой дунайской комиссии77. А через два дня Риббентропу направили ответ Ста­лина, в котором советский лидер соглашался с возможностью дальнейшего улучшения отношений, опирающееся на прочную базу разграничения интересов на длительный срок. Сталин со­глашался на визит Молотова в Берлин 10—12 ноября и писал о готовности затем принять Риббентропа в Москве. Не возражая в принципе против идеи обсуждения некоторых вопросов с участием представителей Японии и Италии, Сталин писал, что этот вопрос следовало бы предварительно обсудить78.

Инициатива приглашения Молотова в Берлине проходила на фоне подписания тройственного пакта между Германией, Италией и Японией. Информация о предстоящем его заключе­нии была впервые доведена до сведения советского правитель­ства 26 сентября во время беседы Молотова с поверенным в делах Германии в СССР В. Типпельскирхом. В немецкой сопро­водительной записке всячески подчеркивалось, что этот пакт никоим образом не затронет отношений, которые каждая из трех держав имеет с Советским Союзом. Этот союз «направлен исключительно против "демократических поджигателей вой­ны", нынешний период приведет к окончательному покорению Англии79. Эта же мысль была подчеркнута Вайцзекером во вре­мя его беседы с Шкварцевым 28 сентября80.

В целом реакция советского правительства на заключение тройственного пакта и приглашение Молотова в Берлин была достаточно осторожной. По данным американского посла в Москве, в Кремле были недовольны этим пактом. Советские лидеры считали, что он означал принципиальное изменение германской политики в отношении СССР. В Москве циркули­ровали слухи, что следующей весной Германия начнет войну против СССР, что уже сейчас на германо-советской границе находится значительное число немецких войск81.

В тот же период в германо-советских отношениях возникла финская тема. 22 сентября в Берлине было заключено германо— финляндское соглашение о транзите немецких войск и военно­го снаряжения через Финляндию в Северную Норвегию. 23 сентября финское правительство уведомило об этом согла­шении советское посольство в Хельсинки82. Во время беседы Молотова с Типпельскирхом 26 сентября советский нарком поднял вопрос об этом соглашении, считая, что Германия сог­ласно статье 3 советско-германского пакта должна была сооб­щить об этом в Москву до подписания договора. В Москве есть сведения, сообщил Молотов, что речь идет не только о транзи­те, поскольку немецкие войска размещаются на финской тер­ритории83.

Молотов снова поднял этот вопрос во время встречи с Тип­пельскирхом 4 октября. Москва настаивала на том, что Герма­ния должна была заранее информировать СССР, поскольку по договору между ними Финляндия относится к сфере интересов Советского Союза. Немецкий дипломат уверял, что все герман­ские войска следуют в Киркенес (Северная Норвегия) и не ос­танутся на территории Финляндии84.

В канун визита Молотова в Берлин между советскими и не­мецкими представителями продолжались иногда весьма ост­рые диспуты о размерах компенсации за немецкую собствен­ность в Прибалтике. Москва также готовилась к предстоящим заседаниям единой дунайской комиссии (взамен ранее сущест­вовавших международной дунайской и европейской дунай­ской комиссий)85. Но все эти вопросы теперь отходили на второй план. Советским лидерам предстояло определиться с долгосрочной перспективой в отношениях с Германией.

Как уже отмечалось, в Москве понимали, что быстрый раз­гром Франции и оккупация Германией практически всей За­падной и Северной Европы в корне меняли всю ситуацию. Пер­спективы англо-германской войны были достаточно туманны. К тому же в Москве могли быть крайне озабочены сведениями о попытках посредничества Рузвельта между Англией и Герма­нией после отклонения Черчиллем всяких предложений Берли­на о мирных переговорах. Здесь, видимо, понимали, что и в слу­чае мирных переговоров и в случае поражения Англии СССР останется один на один с Германией, оккупировавшей почти всю Европу.

Постоянно растущее напряжение в германо-советских от­ношениях не сулило ничего хорошего. Германия начала актив­ное проникновение на Балканы (гарантии Румынии, арбитраж между Румынией и Венгрией, нажим на Болгарию и т.п.). Ита­лия, ставшая союзником Германии по тройственному пакту, также устремляла свои взоры на Балканы. И в этой обстановке

Берлин приглашает Москву присоединиться к тройственному пакту, явно намекая на то, что Советскому Союзу предлагают в качестве зоны интересов в основном Средний Восток (что в лю­бом случае должно было привести к столкновению интересов Москвы и Лондона).

Теперь Сталину необходимо было определить стратегию на длительную перспективу. Москве становилось все труднее иг­рать на противоречиях и балансировать между англо-француз­ским блоком и Германией ввиду разгрома Франции и ослабле­ния Англии, оттесненной на британские острова.

Все эти вопросы и оказались в центре внимания советского руководства в сентябре — ноябре 1940 г., накануне и в ходе ви­зита Молотова в Германию.

Визит Молотова в Берлин

В архивах нет подробных данных о том, насколько в Моск­ве понимали всю серьезность сложившейся ситуации и было ли это предметом обсуждений в высшем руководстве. СССР нормализовал отношения с Италией и контактировал с прави­тельством Японии.

Москва продолжала связи с Англией. Беседы Сталина с но­вым британским послом Ст. Криппсом должны были продемон­стрировать Германии, что СССР продолжает линию на то, чтобы не быть воюющим союзником Германии в ее борьбе с Англией. Происходили встречи и с представителями США.

Этим, пожалуй, и ограничивались достижения Москвы. С той же Англией советские лидеры не пошли даже на некоторые показные шаги. При наличии контактов сохранялись весьма прохладные и даже недружественные отношения с Соединен­ными Штатами Америки.

Германия явно вытесняла СССР из Балкан и Юго-Восточ­ной Европы. Даже в соседней Финляндии появились немецкие солдаты. Практически у Сталина не было выбора. Конечно, он был удовлетворен советизацией части Польши, Прибалтики и Бессарабии, но это мало влияло на общую расстановку сил.

В стратегическом плане Сталин и Молотов уже ничего из­менить не могли. Разрыв или даже охлаждение с Германией могли привести лишь к войне с ней, причем с поверженными или максимально ослабленными потенциальными союзни­ками.

Фактически Гитлер поставил перед Москвой жесткий вопрос — о присоединении к тройственному пакту и о новом переделе, на этот раз уже мировых сфер влияния с весьма не­предсказуемыми для СССР последствиями. Гитлер явно хотел использовать Москву для вытеснения Англии из традиционных для нее регионов. Между тем для СССР было бесперспективно и даже опасно втягиваться в авантюры на Среднем Востоке и в Южной Азии. Кроме того, согласие войти в тройственный пакт уже и формально заканчивало бы период предпочтительных отношений Германии с Советским Союзом, оставляя Москву перед лицом объединенной германо-итальянской коалиции и нейтральной Японии, имевшей свои интересы прежде всего на Дальнем Востоке и в районе Тихого океана. Присоединяясь к пакту, Москва окончательно ставила бы крест на возможных маневрах и даже не слишком значительных контактах с Англи­ей и весьма затрудняла бы себе отношения с США, для которых Япония и Германия становились основными противниками.

В создавшейся ситуации Сталин не мог отказаться от поезд­ки Молотова в Берлин. Разумеется, он мог и должен был исполь­зовать мирный период, чтобы максимально ускоренными темпа­ми осуществлять программу перевооружения армии и готовить ее к вероятной войне. Но реализация этой цели была связана и с внутренним развитием страны, с логикой, особенностями и воз­можностями советской системы. Судя по всему, в Москве реши­ли попытаться выжать все, что еще можно было, из сотрудниче­ства с Германией и ждать дальнейшего развития событий.

Конец октября и начало ноября были отмечены подготов­кой к визиту в Берлин, в которой кроме Сталина участвовали прежде всего Молотов, Ворошилов и Микоян, в течение не­скольких месяцев контактировавшие с германскими офици­альными лицами. В итоге родились так называемые директивы к берлинской поездке, найденные в архиве в виде рукописей и, судя по почерку, написанные Молотовым. Существует даже мнение, что эти директивы ему продиктовал Сталин86. Очевид­но также, что Молотов обобщил и те предложения в ходе обме­на мнений, с которыми и согласился Сталин.

Заголовок документа и его внешний вид показывают, что это не было ни постановление Политбюро, ни протокольно оформленный документ. Весь документ производит впечатле­ние записи совещания и возможных рекомендаций и сообра­жений, которые давал Сталин, может быть, и с учетом других предложений.

"Директивы" начинаются с описания цели поездки. Она фор­мулируется как необходимость "разузнать" действительные намерения Германии и всех участников тройственного пакта о планах "Новой Европы" и Великого Восточно-Азиатского Про­странства, их границ, характера государственной структуры, этапов и сроки осуществления, перспективы присоединения других стран к пакту и место СССР в этих планах "сейчас и в дальнейшем".

Была названа идея подготовить (видимо, в плане поездки) "наметку" сфер интересов СССР в Европе, а также в Ближней и Средней Азии, прощупав возможности соглашения об этом с Германией, а также с Италией, но на данной стадии перегово­ров не заключать какого-либо соглашения, имея в виду их продолжение в Москве в ближайшее время. Предполагалось установить преемственность намечаемой сферы интересов с пактом от 23 августа 1939 г. Отмечалось, что прежние разграни­чения уже были исчерпаны, за исключением Финляндии, и вы­двигались следующие новые требования Советского Союза:

«Финляндия — устранение всяких трудностей со стороны Германии (вывод немецких войск и прекращение всяких поли­тических демонстраций, направленных во вред интересам СССР);