Ходили даже слухи, что все это было подстроено: фальшивые изображения, переданные с какого-то спутника ФБР, Организацией Объединенных Наций, державами-изгоями третьего мира или каким-то другим врагом, стремящимся к дестабилизации, контролю над сознанием или чему-то еще, что родилось в воображении сторонников теории заговора. (И, конечно, как хорошо знала Маура, в ФБР был создан небольшой отдел, который занимался распространением подобных ложных слухов.)
Но "синие" дети были другими.
Мауру поразило то, что люди в целом, казалось, одобряли применение ядерного оружия. Нынешняя волна паники была вызвана тем, что эта попытка — последнее средство, источник всей власти в западном сознании — провалилась.
А потом — неожиданно и необъяснимо — дети полетели на Луну. Их побег в этом проклятом серебристом пузыре транслировался в прямом эфире, как и их последующий трехдневный полет на Луну и мягкая, как перышко, посадка в кратере Тихо, одном из самых ярких кратеров на видимой стороне Луны.
К детям относились с благоговением, страхом или жадностью. В некоторых частях света их использовали как оружие. В других местах их считали богами или дьяволами; из-за этого уже сгорели целые города.
В некоторых местах детей просто убивали.
Американцы, конечно, ответили научными разработками. В Америке детей теперь бесконечно изучают и исследуют еще до их рождения. Если обнаруживались или хотя бы возникали подозрения в наличии у "синих" сверхспособностей, детей забирали у родителей: изолировали, ограничивали, лишали возможности манипулировать окружающей средой, запрещали контакты с другими детьми, как "синими", так и любыми другими.
В удаленных лабораториях даже проводились эксперименты по хирургическому удалению источника способностей "синих". Лоботомия, только под другим названием. Ни один из этих методов не был успешным, все они приводили лишь к разрушительным последствиям.
Маура поняла, что все это делалось ради контроля: с помощью различных уловок люди пытались вернуть себе контроль над своими детьми, над судьбой своего вида, над своим будущим.
Но все было тщетно. Потому что будущее решалось там, наверху, в этом серебристом пятнышке, затерянном в лунной пыли...
А тем временем Луна ночь за ночью оставалась на своем месте, каким-то образом заселенная американскими детьми, и постоянно обновляемые снимки этого странного серебристого купола на лунной поверхности, сделанные космическим телескопом, — похожего на каплю ртути, безликого и зловещего — служили неизбежным напоминанием о том, что администрация — и вся Америка — не справляется со своими задачами.
И все же, — подумала Маура, — мы должны справиться, и она сосредоточилась на своих растущих обязанностях.
В конце концов, даже в худшем случае у нас впереди еще два столетия.
Рейд Мейленфант:
Мейленфант окунулся в свет — обжигающе белый, ярче солнечного, — который ударил ему в шлем. Он зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки видел розово-белое свечение, словно его бросили в огонь. Под ним не было твердой поверхности. Он падал, зависнув в космосе. Возможно, он оттолкнулся от Круутни.
Эмма, извиваясь, выскользнула из его рук. Он потянулся к ней, барахтаясь в этом ослепительном сиянии, но она исчезла.
Он почувствовал, как его охватывает паника. Дыхание стало прерывистым, мышцы напряглись. Он потерял Эмму, понятия не имел, где Корнелиус, ему не за что было ухватиться, не на что опереться, кроме своего скафандра.
И все это происходило в полной тишине.
Что-то было не так. Что-то было очень не так. Почему они не последовали за Шииной в ее величественный образ далекого будущего Галактики? Где Майкл? Где он?
Сделай что-нибудь, Мейленфант.
Рация в скафандре.
— Эмма? Корнелиус? Если вы меня слышите, если вы там, ответьте. Эмма... — Он продолжал вызывать их и, нащупав кнопку управления, увеличил громкость в наушниках. Ничего, кроме помех.
Он попытался приоткрыть глаза. Ничего, кроме слепящего света. Может, он стал чуть тусклее, чуть желтее, чем раньше? Или это просто его глаза выгорают и тусклый свет сменится полной темнотой?
Не накручивай себя, Мейленфант.
Но что тогда в порядке вещей?
Он попытался успокоить дыхание, расслабить мышцы. Нельзя было расходовать ресурсы скафандра. Он потянулся к ниппелю на шлеме и сделал глоток апельсинового сока. Сок был таким горячим, что обжег язык, но он подержал его во рту, пока тот не остыл, и все равно проглотил.
В ухе раздался шум, такой громкий, что он вздрогнул.
— Эмма?
Но это был всего лишь сигнал тревоги, повторяющийся настойчиво и монотонно. Он рискнул еще раз взглянуть на экран — тот же поток желто-белого света, может быть, чуть менее яркий, — и увидел, что на проекционном дисплее на лицевой пластине мигают красные лампочки. Он нащупал сенсорную панель на груди — боже, даже сквозь перчатку он чувствовал, какая она горячая, — и выключил сигнал тревоги.
Ему не нужно было объяснять, что не так. Он был окружен этим светом и жаром, исходившим отовсюду. Поэтому не было ни теней, ни места, куда скафандр мог бы отводить избыточное тепло.
Он чувствовал резкий запах гари, как в сухой сауне. Воздух, обдувавший его лицо, был похож на ветер в пустыне. Но, конечно, ему нужно было дышать; он втягивал воздух в горло и легкие, стараясь не думать о боли. Боже, даже пот, крупными каплями стекавший по лбу в условиях микрогравитации, казалось, вот-вот закипит; он потряс головой, пытаясь стряхнуть его.
Сигнал тревоги прозвучал снова; он опять отключил его.
Ну и что ты собираешься делать, Мейленфант? Будешь торчать здесь, как курица в микроволновке? Жалеешь, что тот солдат на Круутни не всадил тебе пулю в голову?
Попробуй что-нибудь сделать. Что-нибудь.
Страховочные тросы.
Он нащупал их на поясе. Страховочные тросы для работы на поверхности были на месте. Он потянул за один из тросов, пока не добрался до крюка на конце, и отдернул руку от раскаленного металла.
Он начал медленно раскручивать крюк над головой, как лассо.
Может быть, он попадет в Круутни или в кого-то из остальных. Шансы были невелики, подумал он. Но это лучше, чем ничего.
Было бы проще, если бы он видел, куда целится. Он рискнул еще раз взглянуть.
Свет определенно стал более желтым, но все равно был слишком ярким, чтобы можно было полностью открыть глаза.
Сосредоточься на том, как трос ощущается в руках. Вытяни его еще немного, чтобы увеличить радиус действия.
В ухе снова зазвенел сигнал тревоги. Он не обращал на него внимания, сосредоточившись на том, чтобы разматывать трос, перехватывая его руками, делая короткие судорожные вдохи пересохшим ртом и стараясь не обращать внимания на жар. У него на поясе было много запасного троса, около 30 метров тонкого, прочного и легкого нейлонового троса, и он мог далеко забраться, прежде чем тот закончится.
Он почувствовал себя не так плохо, как раньше. По крайней мере, делал что-то полезное, думал о том, что будет дальше, а не о том, как бы сделать следующий вдох. И, конечно, ему было легче от того, что он уже не так сильно поджаривался.
Жужжание сигнала тревоги прекратилось.
Он рискнул еще раз приоткрыть глаза. За мигающими красными огоньками на дисплее белый свет сменился желтым, а желтый — оранжевым. Все еще чертовски ярко, как солнце, которое только начинает клониться к дымному горизонту. Не то чтобы хотелось долго смотреть на это, но, может быть, терпимо.
Пара красных огоньков на дисплее сменилась желтыми, а затем зелеными. Воздух, обдувающий лицо, стал прохладнее.
Продолжая работать с тросом, он поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, выглядывая из шлема. Он посмотрел вниз, под ноги, вверх, над головой, попытался развернуться. Он вглядывался в тускнеющее желто-оранжевое свечение. Это было все равно что смотреть на неоновую трубку. У него не было ощущения масштаба, ориентации в пространстве или времени.
Он что-то увидел. Оранжево-белое пятно, чуть более темное, чем фоновое свечение, у него под ногами. Оно двигалось.
Размахивая руками и ногами.
Внезапно у него обострилось чувство масштаба. Это был человек, Эмма, или Корнелиус, или даже Майкл, подвешенный в пространстве точно так же, как и он, в десяти-пятнадцати метрах от него. Слава Богу, все еще живой. Мейленфант представил, как они втроем вываливаются из портала с синим кругом, падают в это пустое трехмерное пространство, медленно отдаляясь друг от друга. В его груди зародилась необъяснимая надежда.
Но это не могла быть Эмма, внезапно понял он. Она никак не могла махать своей поврежденной ногой.
Значит, Корнелиус. Он делал жест руками, очерчивая какую-то круглую фигуру, круг.
Мейленфант крутил свой трос над головой; ему предстояло изменить плоскость вращения. Это потребовало некоторой сноровки и терпения, но теперь он уже мог разглядеть тяжелый крюк на конце троса на фоне оранжево-желтого свечения, и вскоре трос начал разматываться в сторону Корнелиуса.
Мейленфант снова попытался связаться с Корнелиусом и Эммой, но ответа не последовало. Он почувствовал, как его собственное тело раскачивается взад-вперед в такт летящему тросу. Трос приближался к Корнелиусу, и теперь его можно было разглядеть. Но Корнелиус, который дрейфовал, крутился и медленно удалялся, не обращал внимания на то, что делает Мейленфант; он просто продолжал описывать круги, снова и снова.
Наконец трос зацепился за Корнелиуса.
Корнелиус вздрогнул от неожиданности. Он развернулся и судорожно, панически замахал руками. И, к огромному облегчению Мейленфанта, схватил трос, пару раз обмотал его вокруг пояса и закрепил. Затем осторожно потянул за него и начал подтягиваться.
По тросу прокатились огромные волны. Мейленфант почувствовал, что его собственное движение изменилось: он начал плавно раскачиваться из стороны в сторону.
Тем временем свечение продолжало заметно тускнеть, желтый цвет все больше сменялся оранжевым, а не белым. Казалось, будто находишься внутри гигантской раскаленной добела железной сферы, которая быстро остывает.
Привязанный к Корнелиусу трос служил своего рода якорем, и Мейленфант смог ухватиться за него. Как чертов циркач на воздушной трапеции, — подумал он. Он изогнулся, пытаясь осмотреть все это охлаждающееся трехмерное пространство в поисках Эммы.
И вот она была там: на самом деле ближе, чем Корнелиус, не более чем в трех-пяти метрах от него. Она была прямо над ним, дрейфующая, неподвижная, ее конечности были как у морской звезды, золотой солнцезащитный визор опущен. Кровь все еще текла из ее раздробленной ноги, маленькими капельками вытекая наружу. Она медленно поворачивалась, как будто ее рана была ракетой, миниатюрным маневровым двигателем, работающим на крови Эммы.
Мейленфант взял другой трос, проверил, надежно ли закреплен на нем крюк, и начал раскручивать его вокруг головы.
Ему удалось набросить трос на грудь Эммы, но, в отличие от Корнелиуса, она не пыталась за него ухватиться. Ему придется подтягивать ее без ее участия. Он целился в ее здоровую ногу, разматывая трос. Если бы ему удалось попасть тросом в ее ногу, то за счет инерции крюка трос мог бы пару раз обернуться вокруг ее лодыжки.
Он попытался один раз, промахнулся. Попробовал еще раз, снова промахнулся.
Прицеливаться становилось все труднее, потому что Корнелиус подбирался все ближе. На самом деле, как запоздало сообразил Мейленфант, Корнелиус фактически оттаскивал его от Эммы, увлекая к их общему центру тяжести. Мейленфант сердито посмотрел на него сверху вниз, с расстояния в шесть метров или около того, которое все еще отделяло его от упорно трудившегося Корнелиуса. — Корнелиус, подождите минутку. Вы что, не видите, что я делаю? Дайте мне немного передохнуть. — Корнелиус не ответил. Мейленфант попытался махнуть ему рукой, показывая, чтобы тот отодвинулся. Но Корнелиус, похоже, этого тоже не заметил.
Выругавшись себе под нос, Мейленфант продолжил работу.
Потребовалось еще несколько взмахов, несколько мучительных промахов, прежде чем Мейленфанту наконец удалось зацепить трос за ногу Эммы. Трос тут же начал разматываться, поэтому Мейленфант рискнул и резко дернул за него.
Трос размотался.
Но этого было достаточно, как с огромным облегчением увидел он; по-прежнему неподвижная, как морская звезда, она, вращаясь, подплывала к нему. Он поспешно смотал трос и перекинул его через руку.
Она скользнула мимо него, как фигура во сне, всего в полуметре от него. Он протянул руку и схватил ее за здоровую ногу. Притянул ее к себе, пока она снова не оказалась в его объятиях. Под его рукой в перчатке что-то откололось от скафандра Эммы. Это был тонкий слой белой сажи.
Он неуклюже приподнял ее золотой визор. Там было ее лицо, освещенное все еще ярким оранжевым сиянием неба. Ее глаза были закрыты, челка, выбивавшаяся из-под шапочки, прилипла ко лбу с крупными, неземными каплями пота. Трудно было судить о цвете ее лица, но ему показалось, что оно было розовым, обожженным, в нескольких местах на скулах и подбородке даже появились волдыри. Он машинально протянул руку, намереваясь коснуться ее лица, но, конечно же, его рука в перчатке просто наткнулась на стекло ее лицевого щитка.
Достаточно. Здесь ему по-прежнему приходилось бороться за выживание. Он взял страховочный трос и обвязал его вокруг своей талии и талии Эммы, чтобы их снова не отнесло друг от друга.
Что дальше?
Нога Эммы. Из раны все еще текла кровь. Значит, нужно наложить жгут. Он схватил петлю страховочного троса.
Но тут кто-то вскарабкался ему на спину. Это, конечно же, был Корнелиус, который подтягивался, неуклюже хватаясь за все подряд. Мейленфант почувствовал удар по шлему сзади и услышал приглушенный крик, который доносился сквозь материал шлема Корнелиуса и его собственного.
— ...это вы? Мейленфант? Это вы?..
Мейленфант крикнул в ответ так громко, как только мог. — Да, это я.
— ...портал. Вы привязали нас к порталу? — Слова звучали очень приглушенно, как будто кто-то кричал из-за стены. — Портал. Вы его видите? Мейленфант...
Портал. Вот что пытался показать Корнелиус, даже когда улетал в космос, размахивая руками. Портал. Сейчас это самый важный объект в мире, потому что это единственный способ выбраться отсюда.
А Мейленфанту даже в голову не пришло об этом подумать.
— Мейленфант, я ослеп. Весь этот свет. Я ничего не вижу... Портал, Мейленфант. Верните нас к порталу.
Итак, в этой безликой вселенной ему предстояло сделать еще один непростой выбор. Портал или жгут для Эммы.
Он крикнул Корнелиусу: — Со мной Эмма. Я найду портал. Но ей нужен жгут. Вы понимаете? Жгут.
— ...жгут. Солдат. Я помню...
Мейленфант наклонился и направил руки Корнелиуса к поврежденной ноге Эммы. Прикоснувшись к скафандру Корнелиуса, он поднял еще одно облако пепла. Он на ощупь показал Корнелиусу, где находится рана, и дал ему кусок троса.
Сначала неуверенно, а потом все более решительно Корнелиус начал обматывать тросом поврежденную ногу. Мейленфант наблюдал за ним, пока не убедился, что Корнелиус, по крайней мере, больше не причинит вреда.
