Даже такой расхожий вариант, как затаиться и слиться с массой не вытанцовывался. Дураком Лёха не был и прекрасно понимал, что масса мелких бытовых деталей выдаст его с головой и очень быстро. Разве что контуженным прикинуться. Типа тут не помню и это забыл. И тыкать себе ложкой с кашей в ухо.
Отогнал особо надоедливых комаров, опять задумался, не забывая поглядывать по сторонам. Положил карабин на колени. Грустно вздохнул. Все, к чему он привык как-то выворачивалось другой стороной. И — чего греха таить — получалось, что был он непроходимым идиотом в недалеком прошлом. Все время считал, что армия — сборище тупых неудачников, которые ничего делать не умеют, сапоги — лицо солдата, ага. И вообще не нужна армия вовсе, зря на нее деньги тратят, потому что никто на нас нападать не будет. Немножко, правда, подпортило картину то, что как раз перед попаданием Лёхи в эти дрищи бравые американцы назначили очередного сукина сына кровавым диктатором и отбомбились по его стране, как уже делали неоднократно, но в конце концов Россия — не какая то там убогая страненка...
Тут же наглядно с первого часа армеуты наглядно показывали, что умеют куда как много. И вообще вся эта артель под названием армия — штука важная и необходимая, просто даже для того, чтобы вот так соседи не лезли. Увиденная мощь вермахта потрясла Лёху, хотя он прекрасно понимал, что видел далеко не все — например, боевые части были уже на фронте, а не на дорогах, по которым брели пленные. Впрочем и одного танка, увиденного рядышком, хватило для понимания, что это за зверюшка — танк рядом. Сам Лёха успел увидеть в этот момент совсем немного — какие-то заклепки, странный крюк, наверное для буксировки и рваное мясо, в которое превратился под зубастой гусеницей его сосед, долговязый парень в гражданской почему-то одежде. Странно кровавое мясо с нелепо белыми, словно сахарными осколками костей. Месиво. Лёха опять вздохнул. Как ни печально было это понимать, но частенько в самые пиковые моменты здесь он тупил не по-детски. И от автоматной очереди его спас толчок Жанаева, а от танка его отпихнул Середа. Лёха тогда сразу и не понял, что его так спасли, потом дошло. И план побега пришел в голову не ему — а Семенову, причем в доли секунды.
Нет, с другой стороны и Лёха тоже оказался не лыком шит, тоже пару раз козырнул, чего уж. Тут в голову менеджеру пришла странная мысль — что живы они только потому и остались, что не подсиживали друг друга, а наоборот — как те киношные мушкетеры — были один за всех и все — за одного. Тут Лёхе стало немножко стыдно и он украдкой кинул взгляд на спящих товарищей, словно они могли услышать его мысль. А что, черт их знает, они ухитрялись замечать то, что потомку и в голову бы не пришло — так после побега оказалось, что давивший людей танк был битым и верно поспешал из ремонта — Середа заметил грубо заваренную дыру в борту машины, а бурят сказал, что у торчащего из люка командира танка 'морда жженый'. Лёха и сам отметил тогда, что какая-то слишком красная харя была у панцерманна, но выводы в голову не пришли. Правда, и Жанаев, очень может быть, потому только выводы правильные сделал, что сам ошпарился.
За спиной зашуршало. Неугомонный Семенов проснулся и теперь с грустью на лице копался в мешке с харчами.
— Дня не прошло, а полегчал уже сильно — шепотом поделился он своими мыслями с потомком.
Лёха кивнул. Раньше заботится о жратве ему не приходилось ни разу — еда всегда была, только до магазина дойти. Потому как-то и не понимал, какая это радость — когда еда есть! Здесь, в этом злом времени такое понимание пришло сразу. Ну, почти сразу. На второй каске коровьего молока, пожалуй. И еще — только тут потомок почувствовал, что такое настоящий голод. А и впрямь, когда раньше голодать-то было? На голодающих смотреть доводилось с юмором, потому что во время Лёхи таковых категорий было ровно две — полумифические голодающие африканские дети, которым добрый Санта Клаус не дарил подарков, потому что они 'кушали плохо', да тупые курицы, девки, которые садились на всякие идиотские диеты.
* * *
Боец Семенов
Толком порадоваться тому, как удачно выкрутились было некогда. И очень сильно обеспокоило, что немцы стали разрешать всякой сволочи вооружаться. Этак им и своей полиции будет не нужно, уж что-что а всякой шпаны набрать не сложно. И получится этакое разбойничье гнездо в каждом селе. А это хреново. Хотя, вообще-то и раньше — еще при царе — в деревне свои были не то полицейские, не то милиционеры. Прадед у Семенова был как раз таким и назывался сотским старостой. Приглядывал за сотней домов, потому и сотский. Мундира у него не было, оружия тоже, да и денег не платили, а приглядывать надо было и чтобы пожаров не спроворили, чтоб вода чистая была и чтобы благочинно все было на вверенной земле. И долго его миром выбирали. Пока перед Большой войной не ввели стражников — те уже за деньги работали. Но там было и стражников — раз два и обчелся. А тут на деревню только оружных с два десятка. И не похоже, что они крестьянствовать теперь собираются. Будут теперь бездельничать, благо охраняют. Поди прокорми такую ораву — да и немцев тоже кормить придется. Эх, только на селе угомонились, после гражданской-то, а тут опять начнется. Как грабить примутся, так обратка и пойдет, оружия-то много теперь по полям-лесам валяется..
Вот то, что сами оружием разжились и — главное — патронами — это душу грело. Жить можно! Только теперь аккуратнее надо быть, ухо востро держать, чтобы снова не вляпаться. И к фронту идти надо. А пока идешь — так и рискуешь. Да и идти то приходится, хоть вроде и по своей земле — а чужая уже землица-то, опасность за любым кустом. За любым поворотом.
Потому шел Семенов впереди, с большой опаской. Но шустро, однако, шел, надо было торопиться, использовать все время, пока немцы встают, зубы чистят умываются и завтракают. Не война у них, а санаторий. Как на дороги выкатятся — надо в лесу отсиживаться. Вчера Лёха заявил, что по лесу безопаснее идти, пришлось его переубеждать, хорошо еще Жанаев с Середой понимают в чем дело и сами не бухтят. Только городской может так по лесу ломиться. Ну хорошо, если с компасом, тогда может и придет куда надо, а без компаса — леший так закружит, что куда там. Городские-то учены, конечно, думают, что все превзошли. А то не знают, в по — настоящему дремучем лесу, стороны света шиш определишь.
Во-первых, деревья со всех сторон мохом обросли.
Во-вторых, самым ярким днем, в полдень, в лесу сумерки.
В-третьих, не бывает ровного леса, — то вверх, то вниз, оппа — болото — обходим, потом косогорочек, потом выходим к речке на опушку и пытаемся привязаться — а уже и непонятно куда вышли и где оказались, поди пойми.
От шоссе давно уже ушли, двигались теперь по проселку, впрочем следов шин и тут было много, это сильно нервировало бойца. Трижды приходилось поспешно скрываться в кустах, но все три раза это были местные жители, то ли спозаранку поспешавшие, то ли ночевавшие вне дома.
Четвертый раз в подлесок Семенов свернул сам, по своей воле — сначала увидел следы гусениц, уходящих с дороги в лес, потом увидел сквозь листву что-то здоровенное, темное. Подал знак своим, шедшим настороженно поодаль, нырнул в зелень. И немного оторопел, высунувшись на крошечную опушку. Почему-то сам для себа размечтался, нарисовал картинку брошенного танка, очень бы хотелось все-таки выйти к своим с Дегтяервым в руках. Но увиденное удивило куда сильнее, чем если б там просто стоял танк. На кустах и деревьях опушки было развешено десятка три наших противогазов. Словно хоровод нелепый завели. Посреди нее стоял какой-то странный гусеничный агрегат — здоровенный стальной цилиндр, можно было бы сказать — отрезок громадной трубы, но уж больно толстостенный. Подошел поближе. Опять ничего не понял. Никаких следов мотора в агрегате и близко не было, зато был какой-то странный хвост. Тоже мощный, стальной, все было при этом покрашенной родной армейской зеленой краской. По бокам здоровенного цилиндра стояли самые настоящие кресла, но почему два — и где должен сидеть шофер — боец так и не сообразил.
Почесал в затылке. Вопросительно глянул на Жанаева. Тот пожал плечами. А вот Середа словно и не удивился.
— Эка невидаль! Мортира наша 280 миллиметровая образца 1939 года Бр — 5. Только ствол куда -то дели, только люлька осталась.
— А мотор где — как-то глуповато спросил Семенов.
— На тракторе или каком другом тягаче. Это пушка, только здоровенная, вот ее вместо пары колес на гусеницы и поставили. В общем — кусок железа. О, гляди-ка — наши ее сюда затащили, бросили, а на тракторе укатили, засранцы. Мне что-то говорит, что ничего нам тут полезного нету.
Жанаев, покрутившись по полянке грустно пожал плечами. Мусор — да, был, а вот ничего ценного — не было. Попехали дальше, пока солнышко не встало высоко. И — как оно попрет, так оно и попрет, скоро в нос ударило резким странным запахом, даже скорее не запахом, а вонью, странной, немного знакомой — вот как на дремлющего кота Семеновского из печки уголек стрельнул — так же воняло. Только тут было тихо и пахло густо, а в избе у Семенова наоборот пахло тогда паленой шерстью слабее, зато крику было — и кот орал и дочка и жена потом тоже... Немного...
Боец незаметно даже для себя улыбнулся, вспомнив, как носился по стенам подпалившийся кот, как он истерически вопил, а хозяин дома наоборот захохотал и долго остановиться не мог. Дочку вспомнил, жену. Половичок лоскутный, самовар новехонький. Дом, свежесрубленный, просторный, а вот баньку новую поставить не успел, думал этим летом как раз сделать. И посуровев, понюхал воздух.
— Пахнет, словно Жанаев курит. Только чуток посильнее — прошептал подошедший тихо артиллерист. Боец кивнул, соглашаясь. Чем же все-таки так воняет?
Воняли валенки. Точнее то, что от них осталось — по следам, если не очень что попутал Семенов и помогавшие ему бурят с артиллеристом, выходило, что наши бросили тут две трехтонки с грузом армейских валенок. Потом явились немцы, валенки выкинули и подпалили, а на машинах уехали. Судя по всему было это несколько дней тому назад, костер потух, но вонял изрядно. Следы хорошо сохранились — и глубокие вдавлины от колес автомашин — стояли долго на сыром грунте, и немецкие шипастые сапоги намяли тут следов и полоски от колес, буксовавших на рыхлом грунте — все это было легко читаемо, словно букварь какой.
— И что это им так валенки эти не понравились? Они же, смотрю, зимнего обмундирования вообще не имеют. Шинелка только тоненькая, да каска железная, ни ватников, ни телогреек, ни бушлатов, ни тулупов — удивился Семенов. Уж что-что а валенки зимой — лучшая обувка, куда там сапогам. И зима уже на носу, а тут валенок была не одна сотня. Жечь-то зачем было?
— А немцы не знают, что это за вещь, валенки, у них такой обувки нет. Наверное потому и спалили, что не доперли для чего это. Ну так и хорошо — уверенно заявил Середа.
— Что хорошо? — поднял брови Лёха.
— Что спалили. А то глядишь одна бы их рота к зиме была бы готовой, а так — пусть мерзнут, собаки бешеные — артиллерист плюнул на кучу горелой обувки.
— Что они? Идиоты? Если они сюда поперлись воевать, так ведь должны бы знать, что тут за климат — спросил недоумевающий боец.
— Пес их знает, недоумков. Европа! Вон Наполеон — тоже приперся. Тоже 22 июня, тоже без теплых шмоток, вымерзли потом все. Как тараканы. Поди знай, с чего они так географию дурно учат — усмехнулся артиллерист.
— Они рассчитывали за два-три месяца победить СССР. Захватить все до Архангельска и Астрахани. Оттуда бомбардировщиками раздолбать заводы на Урале и встать на зимние квартиры — нудным голосом матерого школьного учителя неожиданно для себя сказал Лёха, неожиданно вспомнивший виденный еще в детстве научпоп фильм про операцию 'Барбариска' или как — то в этом духе. И испугался зло блеснувшего взгляда красноармейца, побледнел.
— Тебе это Гитлер сообщил? Чушь какая — за три месяца. Не, на поезде, это да, вполне можно. Но с боями, на танках...— засомневался Середа.
— В штабе говорили, а я слыхал — невинно глядя на сурово глядящего Семенова, вывернулся потомок.
— А ты и рад языком трепать. Это, может быть, военная тайна, а ты нам ее разболтал.
— Да брось, это же НЕМЕЦКАЯ военная тайна. Если оно и впрямь так, то они-то ее, тайну эту сами-то знают — усмехнулся артиллерист.
— Тайна — то немецкая. А кто-то нашим ее доложил. А к той немецкой тайне у немцев не так много народу допущено, а? И значит нашего человека могут вполне найти. Оно того надо? — с ходу посадил артиллериста в лужу Семенов. Ему странно было, что такие самоочевиднейшие вещи людям не понятны.
— А, ну если так — согласился Середа и еще раз плюнул на кучу огарышей.
— Все, пошли отсюда, нечего нам тут делать — решительно сказал красноармеец и повел товарищей в лес. Чертов потомок видно размяк, расслабился, взял вот и ляпнул совершенно ненужное язычищем своим длинным, идол окаянный! Одна радость — три месяца уже прошли, а немцы никак не могли поспеть до Архангельска и Астрахани. Значит проваливается у них план, а они, придурки, валенки жгут. И это — хорошо! Про Наполеона Семенов мало что знал, вроде был такой французский не то король, не то даже император (разницу между этими двумя чинами боец не очень различал) и пришел он сюда с миллионом народа и весь миллион тут в России и остался. Вроде да, померзли. Тут к удивлению бойца ему люто зачесалось узнать — а нынешние-то немцы — они как, тоже мерзнуть будут, или его наблюдение про худобедность немецкой одежки не оправдается?
Нет, вот ведь. До чего любопытство разобрало! Семенов усмехнулся. Он всегда гордился своей сдержанностью и мужским достоинством, а тут как старой бабе охота сплетни послушать. Стыдно! Но очень хочется. И — не удержался, выбрав местечко для дневки и выдав осунувшемуся артиллеристу самогонки — попугивал, честно говоря, вид Середы, бледный что-то был артиллерист и руку свою теперь как-то особенно берег, все-таки досталось ему видать не по-хорошему и болела теперь раненая рука, не хватало еще чтобы расхворался он тут, так вот, выдав водки, и озадачив бурята оборудованием лежбища повел в сторонку потомка — за еловым лапником, попутно жалея, что нигде не попался топорик, без топорика трудновато в лесу штыком обходиться.
Когда остановились и Семенов повернулся к Лёхе лицом тот тут же шепотом заявил:
— Брось, понял я все. Зря встрепнул. Буду осторожнее, честно.
И видно было, что — осознал. Минуту еще боец помариновал провинившегося строгим взглядом — как это делали перед строем ротный и взводный, потом не утерпел и спросил:
— Они что, действительно за три месяца хотели нам шею сломать?
— Да, у них такой план был. Я фильм видел — тут потомок запнулся, явно не желая упоминать неподходящую 'Барбариску', но видно что-то вспомнил и поправился: 'План Барбаросса' это называлось.
— И что Москву возьмут? Как Наполеон?
— Нет, помнится с Москвой у них все раком пошло. Торбой с кручи — не очень понятно, но явно стараясь говорить как понятнее для красноармейца, выразил свою мысль потомок.
