Повезло, пожалуй, только мне — невооруженным взглядом видно, что бойцов в обоих отрядах заметно убыло. Впрочем, и врагам досталось изрядно — в воздухе никого не видно, а клешня чудовища обвисла жалким мочалом.
И тогда магполы и гвардейцы поступают так, как могут действовать, не сговариваясь, лишь очень опытные бойцы. Не сговариваясь, они сливаются в единый строй.
Кровавым росчерком с белым проблеском командирского мундира застыли цвергольды, а за их спинами колеблются неясные синие тени. Но вот две из них отделяются, и несколько мгновений спустя одна уже стоит у горящей часовой башни, а вторая скользит к ограде чьего-то особняка.
В зловещей тишине вдруг оживает Артамаль.
"А если враг сильнее - так объединяйтесь! Зубами и ногтями прорвитесь к свободе! Такая цель оправдает любые средства!"
...Вдох спустя строй в едином порыве бросается на врага.
Но тот совсем не устал.
Чудовище встречает противников низким рыком. Оно расправляет плечи, в миг раздуваясь чуть ли не вдвое, и от основания до головы занимается пламенем — и оно куда ярче предыдущих вспышек. Безудержный вопль — и испепеляющая волна раскатывается во все стороны, опаляет мне волосы и брови...
И вдруг стремительно съеживается. Отступает.
Там, между слугами Порядка и порождением Хаоса замер крохотный черный силуэт.
Тонкие ручонки держат за хвост огненную волну, комкают ее, вбирают в себя, разливают по телу.
— Глупая... — бормочу, сам не понимая, что чувствую — досаду или восхищение.
А фигурка на площади, уже не темная, но вся будто слепленная из ярчайшего огня, разворачивается к чудовищу.
Густой рыжей струей ярость твари возвращается к ней самой!
Не вижу, что стало с Леморой.
А вот чудовище повержено. Чадящее пламя стремительно и жадно пожирает его тело. Но тающий силуэт, истошно вопя, все-таки встает. Плоть черными клочьями падает с него на землю. Бесформенная мешанина деталей корчится на стальном основании, обессилевшие лапы тянутся куда-то... И тут раздается громкое "Добивай!"
И тварь добивают — топорами и магией. Грубо, просто. И продолжают втаптывать остов в землю, пока вдруг не взрывается паровой котел.
...Лицо немилосердно печет. Изо всех сил моргаю, но слез не осталось. Жадно вдыхаю раскаленный воздух, цепляюсь за него крепко сжатыми зубами, тяну себя вверх и все-таки встаю.
Голова кружится, но в целом жив.
В ушах гудит, но гул быстро превращается в голос, от которого сами собой сжимаются кулаки.
"...Предавайте, бейте в спину - и помните, потомки назовут вас героями - ведь вы подарите им свободу. Гоните прочь тюремщиков ваших душ!"
Едва не спотыкаюсь о тело в синем плаще. Этот магпол отбежал к Ратуше, а потом зачем-то побежал сюда. Ведь был у них какой-то план...
Смотрю на площадь. Близ Железнодорожного тупика -дымящаяся гора. Только ли там останки монстра, или все вперемешку?
Не знаю и не хочу знать.
Все закончилось?
А живых-то маловато.
Вот карлики. Двое или трое, что-то не разберу.
Синие? Есть. Тоже парочка. Стоят поодаль, наблюдают за погребальным костром.
Карл. Неторопливо подбредает ко мне, пинает ногами вывороченные из мостовой булыжники. Смотрю на него.
— Ларра? Лемора?
Пожимает плечами.
— Вольная уйти хотела. Говорит, Альбиноса ейного тут нет. И не было, говорит. Но осталась — хочет раненых поискать, да в железках покопаться.
— А девчонка?
— Поди ж пойми. Среди мертвых не нашел, и то хлеб.
— Не волнуешься?
— Волнуюсь, а толку? Сбежала, небось, от магполов. Вона, чего устроила. А они ведь не посмотрят, что...
— Карл! — кричу.
— Чего?
— Артамаль!
Не верю своим глазам. Старик в белом преспокойно выходит из подворотни, качает головой и идет прочь!
Сворачивает за угол...
— Бежим! — орет Карл.
И мы бежим. Туда, где застыла позабытая в гуще боя громада экспериментального паромобиля.
Сегмент на разогрев и завод мотора кажутся целой вечностью.
Мы летим через площадь, и в отдалении слышим рев другого двигателя.
— Наддай! — ору я.
Минуем горстку выживших. Уже вижу, как по едва освещенному Железнодорожному тупику шустро уползает грузная тень. Машина негодяя не уступает размерами изобретению Карла.
Мы подлетаем к дымящейся куче — и тут она оживает! Отчаянным рывком монстр бросается нам наперерез, но, лишенный сил, падает прямо на дорогу.
Стремительно надвигается на нас мертвое женское лицо, растянутое по стеклянному куполу головы, потом удар. Полет.
Тишина.
ЭПИЛОГ,
в котором полтора оборота тянутся довольно долго
Я потер лоб и глубоко затянулся "Лейтенантом". Дым с горьким привкусом вишневых листьев вздулся облаком перед глазами, но мгновение спустя побледнел и рассеялся, растворился в мареве под потолком "Любимицы судеб". До отправления экипажа оставалось около полутора оборотов — достаточно долго, чтобы не лезть за билетом. И достаточно мало, чтобы уже сидеть в трактире и ждать, когда же омнибус унесет меня в сторону Эскапада, где начнется новая жизнь... Впрочем, да простит мне уважаемый читатель, что на этом месте я прерву поток чувств. В прошлый раз, когда я думал о планах, Вимсберг подкинул мне изрядную свинью — но для города это было в порядке вещей.
* * *
— Пять лет. Пять сраных лет работы — и все ради единственного мгновения славы, — грустно промолвил Карл.
Цвергольд тоскливо смотрел на тихо чадившую груду железа, в которой все еще можно было различить колеса.
Я молчал. Молчал не только от того, что раскалывалась голова, хотя она и впрямь норовила лопнуть. Я молчал, потому что понимал, что утешить алхимика нечем. Молчал и потому, что в глубине души назрела неожиданная мысль, в которой я, как ни старался, не мог найти изъян.
— По-моему, это вообще несправедливо. Чо гришь, детектив?
— Что? — рассеянно отозвался я.
— Несправедливо, говорю. Эта штука бы всем показала — еще пару раз дернуть ключом, и побежал бы я за патентом на новый двигатель. Так нет же...
— А чертежи? — в мыслях я упорно и тщетно пятился от осмелевшей идеи.
— Остались, да толку-то? Я на одни материалы два года копить буду. Придется весь Вимсберг самогоном залить, — он невесело хохотнул и, пошатываясь, побрел к остову своего детища.
Я глубоко вздохнул.
— Карл.
— Чо? — Тронутый обернулся.
— Я снимаю квартиру на втором этаже. Офис — на первом. А подвал мне достался практически даром. Вывеску подправить нетрудно — ужать буквы, да приписать еще одно имя. Если напишем "Карл", а не "Райнхольм", выйдет не так уж дорого.
— Погоди, детектив, ты к чему клонишь-то?
— Я не клоню, а предлагаю тебе стать партнером, — буркнул я и понял, что звучит это еще страньше, чем думается, но даже когда предложение прозвучало вслух, изъянов в нем так и не нашлось. — Просто, как показала практика, с хорошим алхимиком работать куда сподручнее. Сперва побудешь у меня на жаловании, а потом, если сработаемся, войдешь в долю. Жить можешь в офисе, одна комната все равно лишняя. А работать будешь в подвале. Подкопишь деньжат — снимешь гараж и воскресишь свою... штуку. В Эскападе, кстати, пристроить ее будет куда проще.
— Ото ж как, — пробормотал Карл с непонятным выражением на лице. — Жалование, значит. Эскапад, значит. Эскапад — он у нас большой. А велико ли жалование?
— Ну, если согласишься, это всегда можно обсудить. Скажем, полторы рыбы в неделю тебя устроят?
— Обсудим. От чего ж не обсудить? — цвергольд потер виски, оставив на них жирные грязные пятна, — вот только сперва подумать надо как следует, а не так, чтоб вокруг все пылало и воняло, — он указал на догоравшую площадь. — Ишь ты, как все закрутилось...
— Подумай, — верно уловил я его мысль, — подумай и пришли мне записку на бульвар Поющих игл. Город вряд ли откроют в ближайшую пару дней, думаю, Хидейк не станет меня выгонять. В общем, времени у тебя хоть отбавляй.
— Вот еще, детектив, погоди. Ответь-ка сначала на один вопрос. Я подметил, что ты очень нашего брата не любишь. И вдруг предлагаешь Тронутому работу. В чем подвох?
— Сам не знаю, — честно признался я, — вроде, ни в чем.
— Хм. — Цвергольд смотрел неодобрительно, с прищуром, но молчал, подергивая себя за клочья бороды. — Ладно, — произнес он наконец, — подумаю.
— Адрес запиши...
* * *
Трактир наполнялся народом и чемоданами. Хмурые, недоверчивые одушевленные тянули разные напитки и густили табачный дым, то и дело бросая напряженные взгляды на карманные хронометры. В "Любимице судеб" было не протолкнуться, но вместо обычного веселья многонародье молчало, изредка пересыпая тишину неловкими шорохами и нервическим кашлем.
Наместник объявил, наконец, об открытии города, но всеобщего ликования не получилось. Слишком тяжелыми выдались четыре дня после побоища на площади, слишком глубоко впиталась в горожан едкая подозрительность.
* * *
...Хотя у магической полиции, кажется, получилось.
Чудовище с центральной площади не попало в сплетни и пересуды. Газеты, конечно, не молчали о раздавленных, обглоданных и сожженных мертвецах в Железнодорожном тупике, но все статьи словно писались одной рукой, владелец которой прекрасно обходился без эмоций и подробностей. Убитые горем жители пострадавшего района и родственники погибших со слезами говорили о страшном ночном взрыве, но имя Артамаля не прозвучало ни разу. Его проповеди не цитировали — по крайней мере, открыто. Даже принца поминали лишь в связи с его чудесным избавлением из лап террористов-пагнатов, которые, как теперь верил народ, стояли за всеми трагедиями последних дней.
Несколько раз в газетах мелькало имя Хидейка — достойного альва, который принял непосредственное участие в спасении Его Высочества Тродда Крокхейма. Характер участия нигде не уточнялся, но инспектор был прав — даже столь тусклые лучи славы сделали хитроумного миррионца достаточно заметной фигурой, чтобы слежка за ним оставалась незаметной.
Несмотря на то, что всю неделю я жил в особняке, хозяин там почти не появлялся. С утра мы выпивали по чашке кофе, вежливо раскланивались и более не виделись до следующего завтрака.
Дела бывшего клиента меня, конечно же, не интересовали. Магическая полиция, вопреки прогнозам Карла, не проявляла к моей персоне ни малейшего интереса, и это было чудесно. Два дня я только отсыпался, гулял по парку, а один оборот, когда тучи решили передохнуть, даже посидел у пруда, вокруг которого суетились рабочие с лопатами.
Как раз в тот день слуга передал мне записку от Карла. Тронутый предлагал назавтра встретиться в "Выеденном яйце" и кое-что обсудить. Так, на третий день затишья, я со вздохом вышел за ворота. Полгорода спустя я глядел куда-то промеж насупленных бровей алхимика. Где-то там, за складками кожи и толстой боргнафельдской костью кипели такие нешуточные страсти, что круги разбегались по всему карлову лицу.
— Полторы рыбы — хорошие деньги, — сходу начал он, ожесточенно теребя бороду, будто и не останавливался с нашей разлуки. — Лабораторию в подвале обустраиваю я, платит контора. Для своих экспериментов закупаюсь я, если что по делу — тогда платит контора. Идет?
— Идет, — кивнул я, и мы замолчали. Обсуждать было как-то нечего. Ведь от сотрудничества с Карлом я действительно выигрывал, и за последние дни мне стало ясно, что искать в этом утверждении изъяны, чтобы оправдать собственную нелюбовь к Тронутым, с моей стороны глупо. Пускай облик Карла и его манеры были мне неприятны, его острый ум и богатые познания заслуживали честной и непредвзятой оценки. Оставалось узнать, что думает сам цвергольд.
— Гляди ж ты, детектив, — незамедлительно откликнулся тот на мои мысли, — как оно вышло. Стану теперь столичным жителем. Начну с чистого листа. Может, женюсь.
Он не смотрел на меня, вперив застывший взгляд в мутное окно, но я видел, как сжались кулаки алхимика и застыло его рябое, испещренное бледными шрамами лицо. Было ясно, что моему будущему напарнику очень страшно бросать все и наугад переворачивать страницу жизни, но также я понимал, что карлик не отступит.
— Э... — прохрипел Карл, откашлялся и продолжил с взволнованным присипом, — я, видишь ли, всегда эту мечту имел — из Вимсберга убраться. Что мне здесь? Все меня как облупленного знают, — меня и мою порченную натуру. Вот и думал — подкоплю деньжат, да свалю, куда подальше. Хотя в деревне какой поселюсь. Куда угодно, лишь бы не до смерти самогонкой в местных разливайках торговать, да студентов веселить. А тут поди ж ты, столица. В общем... — его голос превратился на миг в невнятное бормотание. Карлик быстро совладал с собой, но в глаза мне упорно не смотрел. — В общем, хвала судьбе, что подсунула мне тебя, детектив. Тебя и Карину.
— Кого? — покосился я на него.
— С Кариной. Ну, с Головастиком же, неужто забыл? Это ж она тебя ко мне направила, так ведь? Во, а мне она однажды сказала, когда я весь такой унылый к ним забрел, чтобы я не тревожился. Что уж кто-кто, а она про меня не забудет и кому надо намекнет, если только найдет этого "кому надо". Эй, детектив, ты чего?
А в моей голове били маленькие молнии.
— Карл, — твердым, но неживым голосом заговорил я, — слушай сюда. Вот деньги, — я выложил из кошелька пару мелких серебрушек и полновесную рыбу, — вот билет, — бумажный прямоугольник лег сверху, — а вот твое первое задание. Отправляйся на вокзал, сдай мой билет и возьми нам обоим пару новых, в один омнибус. Думается мне, в первую... да и вторую волну уехать будет затруднительно.
— Хорошо, — неуверенно протянул цвергольд, — а... эй, детектив, ты куда?!
А я шел прочь, не в силах избавиться от пронзившего голову озарения.
— Мне нужно кое-что закончить, Карл, — деревянно пробормотал я. — И слушай, зови уже меня, что ли, по имени. Нам работать вместе.
Если он что-то и ответил, я уже не слышал.
* * *
В вялотекущей суете последних оборотов возникла вдруг пауза. Будто весь мир на мгновение застыл, ожидая гулкого удара механического колокола.
И вот густое "бом-м-м" поплыло над Вимсбергом. Не дав отзвучать первому, раздался второй удар, за ним третий... Хронометр на Ратуше равнодушно отрезал очередной кусок уходящего времени и застыл, словно оставив городу возможность осмыслить его слова.
До отправления омнибуса остался оборот.
Словно повинующиеся хитрым пружинкам деревянные танцоры в часах, из кухонных дверей "Любимицы судеб" прыснула во все стороны стайка проворных официанток. Обязательные улыбки, аккуратные передники цвета темного дерева поверх полосатых сорочек, завитые локоны, вежливые взгляды, в нужное время наливавшиеся откровенными обещаниями или вежливым смирением — девушки знали свое дело. Поговаривали, что их натаскивала лично жена Увальда.
В хмурой толпе недоверчивых одушевленных они подбегали к каждому, учтиво интересовались, понятливо кивали, почтительно кланялись и улыбались, улыбались, улыбались...
