* * *
Последнее мое воспоминание, относящееся к счастливой эпохе — больница, обычная, районная, и просторный кабинет врача, куда мы с Хилей пришли по направлению из санчасти. Дело было в понедельник, почти сразу после коротенького разговора в моей конторе.
— Яна, кто все это придумал? Ты или сестра? Кстати, ты и не говорила, что она у тебя есть.
— Идея была моя, — взгляд в сторону.
— Одного не пойму, тебе-то зачем было нужно, чтобы я потерял семью? Ты что, любишь меня?
— У меня свой интерес. У сестры — свой. Ей здорово в душу наплевали, вот, теперь мы и развлекаемся. И ей хорошо, и мне не скучно.
— У тебя совесть-то есть?
— За собой последи! — Яна разозлилась. — Тебя силком не тащили. Сам захотел.
Я не нашелся, что ответить. Она была права, но вот разговаривать с ней и даже видеть ее я больше не мог.
...Кабинет, в котором мы очутились, показался мне холодным, несмотря на длинный радиатор вдоль стены, буквально излучающий жар. Ощущение холода создавали и белые стены, и блеск никеля, и зимняя белизна за широким окном.
Зато женщина-врач была теплой, похожей на сдобную булку, плотно упакованную в накрахмаленный халат.
— Проходите, молодые люди, — она оторвалась от заполнения какой-то толстой медицинской карты и подняла на нас круглые карие глаза-изюминки с длинными коровьими ресницами. — Проходите и садитесь, я сейчас.
Мы опустились рядом на клеенчатую кушетку, и Хиля сжала мою руку холодными дрожащими пальцами.
— Так, — врач, наконец, бросила писать и улыбнулась. — Кто вас направил? И в чем проблема?
Я привстал, протягивая ей голубой листок направления. Она пробежала его глазами, подняла брови:
— Ага. Очень хорошо. По месту жительства не справились — бывает. Это вы, значит, Эльза, — она посмотрела на мою жену. — На что конкретно вы жалуетесь?
— Токсикоз, — пробормотала Хиля.
— Ну, милая, это ведь бывает.
— Мы с родителями жили возле ядерного полигона, на севере. Однажды я даже видела взрыв.
— Тут написано, что в детстве вы страдали малокровием. Это у вас врожденное?
— Нет.
— Хорошо. Разденьтесь до пояса, я вас осмотрю, — докторша встала из-за стола. — А вы, молодой человек, выйдите, подождите в коридоре.
— Эрик, не уходи! — вдруг взмолилась Хиля и жалобно посмотрела на врача. — Мне без него страшно.
— Я же не кусаюсь, — та развела руками. — Впрочем, как хотите.
Осмотр продлился не больше десяти минут и состоял, на мой взгляд, из одного лишь прощупывания селезенки. Все это время Хиля не сводила с меня глаз, словно я мог внушить врачу правильное направление мыслей.
— Вам кажется, вы были облучены? — женщина-булочка задумалась.
— Кажется, — обняв себя руками, моя жена стояла перед ней, беззащитная и до странности похожая на себя в детстве. — Я все-таки беременна, дело серьезное...
— Я сейчас одно могу сказать: признаков перенесенной лучевой болезни у вас нет. Сдайте кровь, я напишу направление на анализ. Щитовидка у вас увеличена немного, а так вроде все в порядке. Вы практически здоровы.
Хиля шумно выдохнула и улыбнулась.
— Но, — докторша махнула рукой в сторону ее одежды и вернулась за свой стол, — если есть сомнения, ложитесь на полное обследование. Это всего неделя, зато будете знать точно, можно вам рожать или нет.
— Прямо сейчас?.. Эрик, как думаешь?
Мне не хотелось с ней расставаться, буквально до боли не хотелось, но я заставил себя кивнуть:
— Надо так надо. Я съезжу домой, привезу твои вещи.
— Ты ведь не хочешь меня оставлять, — Хиля прищурилась.
— Не хочу. Но ребенок важнее моего настроения.
— Нет, не важнее! — она вдруг занервничала, забегала взглядом.
— Ребята, вы с ума сошли! — докторша удивленно рассмеялась. — Всего-то неделя, вы что, друг без друга жить не можете?.. Эльза, девочка моя, он к вам каждый день приезжать будет.
— Спасибо, я, наверное, не останусь.
Мы вышли из кабинета, и я сразу взял Хилю за руку:
— Скажи — почему?
Она устало прикрыла глаза:
— Мне достаточно того, что я практически здорова. По ее словам. Будем надеяться, родится не урод.
— Есть какая-то другая причина. Ты боишься оставить меня одного? — я мельком вспомнил о Яне и едва не поморщился.
— Теперь — нет. Я просто хочу побыть с тобой. И... пошли.
На улице сияло яркое зимнее солнце. До праздников оставались считанные дни, и люди уже тащили елки и большие коробки с игрушками.
— Эрик, ты меня прости, но я видела, что с тобой сделали, — сказала Хиля, задумчиво шагая со мной рядом.
Я застыл:
— Когда?..
— Заглянула вчера, когда ты мылся. Просто, понимаешь... я еще в субботу заметила, что тебе больно сидеть. Интересно стало, чисто по-человечески. Не сердишься? А потом — сопоставила факты. Это ведь из-за той девочки?
— Но как ты... — начал я, но не стал продолжать. — Да.
— Неужели это было так серьезно, что тебе пришлось ехать к дворнику?
— А про дворника ты откуда знаешь?
Хиля усмехнулась:
— Я вообще знаю гораздо больше, чем ты думаешь. Хотя бы потому, что ты не умеешь врать. Лучше и не пытайся. А вот про девочку узнала случайно. Младшая сестренка моей подруги с курсов, ну та, к которой молодой человек не пришел, проговорилась, что работает с прошлого понедельника в вашей жилконторе.
Я вздохнул:
— Теперь ты даже поняла, что они задумали сделать. Прости меня. Это был какой-то инстинкт, я не знал, как с ним справиться. Дворник помог, в прямом смысле выбил все глупости.
— Инстинкт, — повторила Хиля. — Может, и инстинкт. У тебя еще остались таблетки? Выбрось их. Или просто перестань принимать, одна от них головная боль. Тебя никогда не интересовали девчонки — и вдруг...
— Не ревнуй, Хиля. Даже если бы я к дворнику не поехал, ничего бы не было. Ну, помучился бы на день — два дольше, и все.
— А сильно мучился? — в глазах моей жены вдруг зажглось простое женское любопытство.
— Порядочно. И знаешь, так странно — сейчас будто рукой сняло.
— А чем он тебя, этот дворник?
— Ремнем.
— Так ведь больно же, наверное! — Хиля неожиданно обняла меня прямо посреди улицы, подержала секунду и отпустила.
— Еще как. Лучше не напоминай.
Она улыбнулась:
— Ты не только ради себя — ты и ради меня это сделал. Чтобы больно было только тебе, а не мне. Чтобы остаться вместе. Я права? — у нее поднялось настроение, и она погрозила мне пальцем. — Смотри! Чтобы это был последний раз. Снова инстинкт проснется, лучше уж мне говори, я сама тебе всыплю.
Мне тоже стало весело:
— Ты — это не то. У тебя же рука не поднимется. Но все-таки — откуда ты про него знаешь?
— А-а, — Хиля фыркнула. — Помнишь тот случай, в детстве? Когда ты к нему сам приехал и заплатил талончиками?
Я сразу похолодел:
— Ну, помню.
— Дворник сразу же сообщил твоей матери. Сразу, стоило тебе уйти. Ну, а она как-то рассказала мне, вроде как жене твоей будущей. Я года два уже об этой истории знаю.
— Так что же... он даже причину маме сказал?
— Конечно.
— Ой, какая же скотина! Я ему, как человеку...
— Перепугался твой человек до полусмерти, решил, что это или проверка, или ты просто умом тронулся. Да ты не волнуйся, отец твой ничего не узнал. Он бы не понял.
— Как интересно все-таки... А какие еще тайны ты от меня скрываешь? Насчет Зиманского, например?
Хиля вдруг поморщилась, как от кислого:
— Зиманский! У тебя, кажется, тоже ревность? Так забудь. Я всерьез считала его своим другом и ошиблась.
— Ты написала ему письмо? Он не ответил?
— Ответил. У него теперь совсем другая жизнь, он и не помнит нас с тобой. А как интересно рассказывал!.. Сказал даже, — она понизила голос, — что мы живем в какой-то специальной зоне, вроде нашего спецгородка, только размером с целую страну. Мол, как белые мышки в лаборатории. Какие-то люди решили проверить, возможно ли построить идеальное общество. А потом эксперимент закончился, а мы вроде как захотели жить в нем и дальше. Я ему поверила!.. Эрик, я же на самом деле ему поверила! — на глазах у нее блеснули слезы. — А тут — это письмо. Дома, если захочешь, почитаешь.
Я погладил ее по голове:
— Не расстраивайся. Зиманский мне всегда казался каким-то... неправильным, что ли.
— Хороший мой, бедный мальчик, — вздохнула Хиля, беря меня за руку, как младшего брата. — Я, наверное, не стою твоих жертв. Вру тебе, скрытничаю, жизни какой-то другой хотела... А нет другой жизни. Есть только две белые мышки, которые ползут сейчас по белому снегу и думают, что они — люди...
Письмо, которое она мне показала, было коротким:
"Милая Эльза! Или Хиля— если тебе так удобнее.
Я виноват перед тобой, но даже не знаю, раскаиваюсь ли, потому что я подарил тебе сказку. Второго раза не будет, все уже кончилось.
Знаешь, придумывая для тебя волшебную страну, в которой якобы живу, я словно возвращался в собственное детство, в маленький мир свободной от всяких рамок фантазии. Мне даже нравилось! А на самом-то деле не было никакого эксперимента и нет никакой другой страны, где тоже живут русские — ничего нет. Все приборы собрали мои друзья, изобретатели, а кусок фильма, который ты видела, был просто заранее записан на пленку. Прости меня, девочка.
Надеюсь, ты сохранишь обо мне хоть какие-то приятные воспоминания. Тебе не надо знать, где я живу в действительности, это огорчит тебя еще больше.
Ты все-таки простодушная. Поверила в то, что я не помню слов своего государственного гимна! А дело-то все в том, что среди моих друзей нет ни одного поэта, и некому было сочинить тебе стихи для правдоподобия.
Прощай и передавай привет мужу, он у тебя отличный парень, очень чистый и добрый. Желаю вам красивого ребенка, и чтобы этот ребенок только радовал вас.
Вечно твой Зиманский".
Через пару дней, ничего не объясняя, Хиля сделала аборт.
* * *
Я жив — но меня уже нет. Я в плену у какой-то тягостной пустоты, из которой нет выхода. Мне ничего не удалось — даже совершить подвиг. И ничего у меня не осталось — даже Хили, которую когда-то я, кажется, любил. Мне дадут инвалидность, потому что без глаза я не смогу возиться со своими бумажками, и настанет для меня ровная пора без радостей, потрясений, событий — только книги, одиночество, бесконечное бесплатное катание на автобусе, а потом — старость, которой я не хочу и боюсь. У меня не будет семьи, ребенка — кому я такой нужен? И я даже не узнаю, что происходит вокруг меня на самом деле, потому что сознание мое раз и навсегда приняло единственное толкование событий, другого быть не может. Я не увижу мир, из которого дошла пришла странная картинка на экране "телевизора", потому что больше ни один поезд не отправится отсюда на ту сторону.
Ничего больше не будет...
Я стоял, уткнувшись лбом в холодную стену, и прислушивался к шероховатой тишине в нереальной надежде, что сейчас явится кто-то сильный и умный и спасет меня. Должно же это когда-нибудь случиться!
Мысли мои неожиданно изменили направление, и я поднял голову. Там, наверху, наверное, уже расчистили завал, включили лифт, и сейчас Мила в своей обычной пулеметной манере объясняет какому-нибудь мужественному офицеру, что хороший парень Эрик поперся сдуру спасать человечество, и искать беднягу следует на самом нижнем уровне, там, где ходят скрытые от посторонних глаз поезда. А может быть, она все еще плачет над телом отца, и Лемеш пытается шутить, чтобы хоть немного отвлечь ее, вызывая своими шутками новые слезы. Может быть, никто пока не пришел, но они непременно придут, не сейчас, так через двадцать минут, полчаса, час... В конце концов, главное — надеяться...
А еще — и эта мысль чуть-чуть согрела меня — Мила, наверное, обо мне хоть немного, но думает, ведь отец умер, а я — жив.
Я представил ее лицо — на снимке и в реальности, мысленно коснулся гладкой щеки, поправил яркие каштановые волосы, и даже такое бестелесное прикосновение залило меня теплом.
Она нужна мне — пусть даже я ее совершенно не знаю. Кем бы она ни оказалась — холодной стервой или нежным беззащитным ребенком — я все равно хочу быть с ней. Дело даже не в странной цветной картинке, где она кричит, извиваясь и катая по белой подушке растрепанную голову (ей не больно и не страшно, это что-то совсем другое, и она повторяет, задыхаясь: "Еще, еще, пожалуйста, миленький, еще!"), а просто, наверное, я окончательно потерял связь со своим прошлым и будущим и превратился в человека, живущего только сейчас — и только здесь...
Тончайший звук разбудил меня, и я с удивлением и испугом уставился на свой оттопыренный карман: там попискивало найденное в коридоре маленькое устройство с антенной, о котором я совершенно забыл. Интересно, что это? С виду похоже на телефонную трубку с экраном и кнопками, и пищит почти как настоящий телефон — что будет, если сказать: "Алло"?
Осторожно, словно боясь спугнуть звонок, я дотянулся до кармана, выудил вещицу и увидел, что на экране, горящем пронзительным оранжевым светом, мигает всего одно слово: "Спецканал".
— Алло! — сказал я. Никакого ответа.
Ага, тут кнопки. На одной — изображение крохотной зеленой трубки, на другой — такая же трубка, но красная. Везде и всегда зеленый цвет означает разрешение, красный — запрет. Я надавил на зеленую и повторил, поднеся устройство к уху:
— Алло!
— Ты почему так долго не берешь?! — возмутились там и заговорили быстро и деловито. — Значит так, Лева, успокаивай как-нибудь народ — по всем линиям отбой. Та сторона не может нас принять — не дают "добро", вроде руководство опять сменилось. Пихают туда-сюда, мать их за ногу!.. Что молчишь? Я сам не ожидал, да только главный на меня рявкнул — и все. С ним не поговоришь... Эй, ты чего?
— Слушаю, — тихо сказал я, боясь поверить своей расцветающей радости.
— Слышно тебя плохо, — сердито попенял голос. — Отойди от генератора, или где ты там стоишь... У вас нормально, по плану? Поезд пойдет до Шилки и там встанет на прикол, скажи Артемьеву. И этим, местным, как-нибудь объясните, чтоб не буянили. Ты у нас мастер сочинять — вот и сочини.
— А нам куда деваться? — все так же тихо спросил я.
— Куда! — взорвался голос. — В задницу, вот куда! Сможешь — линяй оттуда на все четыре стороны. Не нужны мы больше! Все!.. Я не удивлюсь, если связь вырубят — дорого это, передатчик здесь обслуживать. И ты не удивляйся. К этому все и шло: то денег нет, то директор в отпуске... Все равно без толку. Да ладно, все фигня по сравнению с термоядерной войной. Ты же всегда хотел тут остаться.
Я уже улыбался, почти пьяный от этой новости:
— А остальным... остальным ты не звонил?
— Кому — остальным? — изумился голос. — А у кого еще труба осталась, кроме тебя-то?.. Эй, Лева? Ты вообще о чем?... Ты — кто?! — он взвизгнул. — Ах ты, сука, ты что с Левкой сделал?!.. Я из-под земли тебя достану, мразь совковая!.. Ах... ах, сука!.. — у него не хватило дыхания.
— Лева твой жив и здоров, — ответил я, — наверное, сейчас ползает по коридорам, эту штуку ищет. Выронил он ее и не заметил. Маленькая очень.
