— Ты думаешь, бедные выберут коммунистов?
— Многие — да.
— Даже без русских солдат?
— Особенно без русских солдат.
Аманда замолчала. Дэвид усмехнулся:
— Нашу великую страну пока спасает удивительное свойство американца.
— Какое?
— Каждый безработный считает себя временно затруднённым будущим миллионером.
Аманда рассмеялась.
— Это неправда.
— Ты знаешь хотя бы одного человека в Айове, который всерьёз считает, что его дети обязательно останутся беднее детей мистера Рокфеллера?
Она подумала.
— Нет.
— Вот.
— Но это же хорошо.
— Очень хорошо. Пока работает.
Его голос стал тише.
— А что будет, если однажды перестанет?
Аманда посмотрела на брата.
— Представь, — продолжал он, — через пятьдесят лет коммунисты вовсе не захватили мир. Мир сам постепенно решил, что им нравится их система. Европа. Азия. Африка. Южная Америка. Один народ за другим.
— Не обязательно же все.
— Конечно.
— Америка не станет.
— Хорошо. Допустим.
Дэвид повернулся к ней.
— И вот однажды мы оказываемся последними язычниками.
Аманда нахмурилась.
— Не называй Америку языческой.
— Это сравнение.
— Плохое.
— Хорошо. Последними людьми, которые не приняли новую веру.
Он снова посмотрел на закат.
— Что тогда помешает какому-нибудь следующему Вождю — не Сталину, тому уже будет всё равно, — объявить Крестовый поход?
Аманда почувствовала холодок, хотя вечер был тёплым.
— Ради чего?
— Ради нашего же блага.
— Но если мы не хотим?
— Именно поэтому нас и придётся освободить.
— Это глупость!
— История полна людей, которых убивали ради их собственного спасения.
Она хотела возразить. Не нашла слов. Дэвид тихо добавил:
— Возможно, ни я, ни ты этого уже не увидим.
— Ты сейчас специально меня пугаешь.
— Нет.
— Пугаешь.
Он посмотрел на неё.
— Тогда извини.
Аманда молчала.
— Но наши дети, — сказал Дэвид, — или внуки вполне могут увидеть мир, где спор между двумя системами всё ещё не закончился.
Она резко повернулась к нему:
— Тогда зачем вообще всё это?
— Что?
— Моя поездка.
Дэвид замер.
— Письмо. Сталин. Москва. Мы.
Голос у неё стал сердитым.
— Если ты прав, то ничего нельзя сделать!
— Я этого не сказал.
— Почти сказал.
— Нет.
— Дэви, если русские всё равно собираются когда-нибудь обратить весь мир в коммунизм, а Америка никогда не согласится...
— Я не сказал, что русские обязательно это сделают.
— Ты только что говорил про Крестовый поход!
— Как про возможность.
— Очень утешительно.
Дэвид помолчал.
Море тихо шуршало камнями.
Наконец Аманда спросила:
— И что ты хочешь сказать в итоге? Что русские нас захватят?
— Не знаю.
— Что будет война?
— Не знаю.
— Тогда что нам вообще делить?!
Последние слова она сказала громче, чем хотела. Где-то неподалёку взлетела с камня птица. Дэвид посмотрел на сестру очень серьёзно.
— Вот это, Спарки, правильный вопрос.
— Я его задаю с самого начала!
— Я знаю.
— И никто не отвечает!
— Потому что ответа, возможно, нет.
— Так не бывает.
— Бывает.
Он вытянул ноги.
— А может, всё случится гораздо быстрее, чем мои рассуждения про наших внуков.
Аманда насторожилась.
— Как?
Дэвид некоторое время молчал.
— Представь двух парней.
— Каких ещё парней?
— Обычных. Стоят друг против друга. У каждого в руке кольт.
— Уже не очень обычных.
— Хорошо. Два очень глупых парня.
— Так лучше.
— Оба боятся.
Аманда перестала улыбаться.
— Каждый думает: если я опущу оружие первым, другой выстрелит.
Дэвид поднял руку, словно держал невидимый револьвер.
— Поэтому оба держат курок взведённым.
— Но никто не хочет стрелять.
— Именно.
— Тогда пусть договорятся.
— Пытаются. Но каждый всё равно думает: а вдруг другой врёт?
Аманда вспомнила разговор со Сталиным. Хорошие люди сдадут оружие. Плохие — нет. Что тогда?
— И вот, — продолжил Дэвид, — одному показалось, что второй шевельнул рукой.
— И он стреляет?
— Может быть.
— А второй?
— Успевает выстрелить тоже.
Аманда смотрела на брата.
— И оба погибают.
— Да.
Несколько секунд слышно было только море.
Дэвид опустил руку.
— Вот чего я боюсь гораздо больше мирового коммунизма.
Аманда тихо сказала:
— Атомной войны.
— Да.
Она отвернулась. Солнце уже почти исчезло за горами. Белые корпуса лагеря в сумерках казались игрушечными. На площадке между деревьями ещё виднелись флаги — советский, китайский, чей-то зелёный, чей-то красно-белый, и другие. И среди них американский. Маленький отсюда — но Аманда всё равно разглядела. Сегодня Дэвид сам поднимал его здесь, в коммунистическом лагере, перед русскими, китайцами, вьетнамцами и ещё Бог знает кем. Никто не свистел, никто не кричал "янки, домой". Все просто смотрели, как поднимается ещё один флаг.
Аманда вдруг вспомнила мальчика-техника, который полчаса объяснял ей устройство какого-то двигателя. Девочку из Казахстана, смеявшуюся так громко, что на неё оборачивалась вся столовая. Вьетнамца, спорившего с Дэвидом о мотоциклах. Полину. Лючию. Мистера Сполдинга дома. Миссис Мэй. Школьный коридор. Жетон, по которому должны были узнать её тело после атомного взрыва. Подвал, темноту — и собственный шёпот: Я не хочу умирать.
Она приехала через половину мира потому, что не хотела умирать. И потому, что не хотела, чтобы умерли Боб, Том, Кэти, мама, папа, Дэвид. И русские дети тоже. Теперь у некоторых из них были имена. Это почему-то делало всё ещё страшнее. Пока русский был просто "русским", можно было представить его фигуркой на карте. Теперь это был парень, который собирал модель самолёта. Девочка, которая дала Аманде заколку. Мальчишка, который хотел увидеть настоящего ковбоя. Как можно было сбросить на них бомбу?
Но разве где-то в России девочка не могла сейчас думать то же самое про Америку? Про неё?
Аманда тихо спросила:
— Дэви...
— Да?
— А если всё было напрасно?
Он повернулся к ней.
— Что именно?
— Всё.
Она показала рукой на море, лагерь, горы — словно они каким-то образом тоже входили в её вопрос.
— Моё письмо.
Дэвид молчал.
— То, что я согласилась приехать.
Она сглотнула.
— Встреча со Сталиным.
Голос стал совсем тихим.
— А если я только помогла им?
— В чём?
— Не знаю.
Вот это и было самым страшным.
— Если всё это именно то, о чём ты говоришь. Если они показывают нас всему миру. Смотрите: даже американская девочка приехала к Сталину. Даже американский флаг подняли в Артеке. Даже американцы увидели, какие мы хорошие.
Дэвид не перебивал.
— А потом другие люди поверят. Потом ещё другие. Потом коммунизм станет сильнее. Потом Америка испугается ещё больше...
Она посмотрела на него.
— И получится, что я своим письмом к Сталину и приездом в Россию не отдалила войну.
Аманда сжала пальцы.
— А приблизила её.
Дэвид ответил не сразу. Он снова посмотрел на море. Темнота постепенно стирала границу между водой и небом.
— Спарки.
— Что?
— Помнишь Херсонес?
Она кивнула.
— Две тысячи лет назад там тоже жили люди, которые были совершенно уверены, что знают, чем закончится история.
Аманда ждала.
— Все ошиблись.
— Это должно меня успокоить?
— Нет.
Он улыбнулся краешком губ.
— Просто напоминаю, что я тоже могу ошибаться.
Она посмотрела на брата.
— Часто?
— Никогда. Но теоретически такая возможность предусмотрена Господом.
Аманда всё-таки рассмеялась. Дэвид обнял её одной рукой за плечи.
— Ты не заставляла Сталина делать что-нибудь плохое.
Она прислонилась к нему.
— Ты задала вопрос.
— И всё?
— Иногда это очень много.
— А если он ответил не так?
— Тогда задашь следующий.
Аманда некоторое время думала.
— А если два парня стоят с кольтами?
— Тогда, — сказал Дэвид, — хорошо бы, чтобы хоть кто-нибудь рядом спросил их обоих, зачем они вообще собираются стрелять.
Она подняла голову.
— Думаешь?
— Думаю.
Перед ними тихо шумело Чёрное море. Где-то позади уже звали ребят на вечернюю линейку. Над корпусами зажигались огни. Американский флаг почти исчез в сумерках среди остальных.
Аманда смотрела на него ещё несколько секунд. Потом поднялась и отряхнула платье.
— Пойдём.
— Куда?
— На линейку.
Дэвид тоже встал.
— После такой беседы ты добровольно идёшь на коммунистическое построение?
— Хочу посмотреть, не начали ли они уже обращать американцев в свою веру.
— И если начали?
Аманда подумала.
— Сначала послушаю.
Она сделала несколько шагов и обернулась.
— А потом поспорю.
Дэвид рассмеялся.
— Вот теперь я совершенно спокоен за Соединённые Штаты.
Они пошли вверх от моря. А волны ещё долго шуршали за их спинами — одна за другой, совершенно одинаково набегая на русский берег, как могли бы набегать на американский.
Вместо эпилога.
"Гранма" — можно перевести как "бабуся". Наверное, любил свою бабушку прежний владелец яхты, Гарольд "Хэл" Мортон, бизнесмен из Форт-Лодердейла, занимающийся недвижимостью. Раньше он ходил с женой и друзьями на Багамы. Но теперь жена умерла, дети выросли — и яхта только съедает деньги. Выставил ее на продажу, через яхтенного брокера — дешевле нормальной цены.
На ее покупку ушла значительную часть денег, предназначенных на экипировку экспедиции. Полученных от таинственных "друзей" — эмиссар которых, увидев яхту, был весьма недоволен:
-На эти деньги можно было купить радиостанции, медикаменты, и еще двести винтовок!
Фидель не узнал, что в далекой Москве о его покупке было доложено словами:
-Угрозы срыва плана нет — яхта слишком мала для численности отряда. Вероятно, "Бородач" решил, что ему нужно что-то для связи, разведки берега, переброски нескольких человек.
И седой человек с трубкой (которую уже не курил, но любил вертеть в руках), усмехнулся в усы:
-Что ж, если хочет поиграть в адмирала — пусть играэт.
Сейчас "Гранма" выглядела хуже, чем в тот день, когда её купили. Тогда она стояла у причала пустая, свежевыкрашенная, белая, почти нарядная — достаточно приличная яхта, если смотреть издалека и не слишком интересоваться возрастом двигателя и течью в помпах. Теперь она сидела в воде заметно глубже — и по сходням на нее тащили ящики, один за другим. Оружие, патроны, мешки с рисом, консервы, канистры с топливом, аптечки, радиостанцию, одеяла. И снова патроны.
— Осторожнее! — крикнул кто-то. — Там гранаты!
— Тогда сам тащи!
— Я уже два ящика притащил!
— Значит, третий тебя не убьёт!
Камило Сьенфуэгос, стоявший на палубе, посмотрел вниз и засмеялся.
— Вот что мне нравится в революции — она развивает взаимопомощь.
Хуан Альмейда, принимавший очередной ящик, проворчал:
— Лучше бы она развивала мышцы.
— Для этого и существуют ящики.
Фидель стоял на причале, закатав рукава рубашки, и сверял что-то в записной книжке. Рауль подошёл сзади.
— Восемьдесят.
Фидель поднял голову.
— Кто?
— Людей.
— Должно быть восемьдесят один.
— Восемьдесят один с тобой. (прим.авт. — в отличие от нашей истории, на борту нет Че Гевары).
— А.
Он захлопнул книжку.
— Тогда всё.
Рауль посмотрел на яхту.
— Ты уверен?
— Нет.
— Очень обнадёживает.
Фидель улыбнулся.
— Поэтому и надо отплывать.
Рауль ещё раз посмотрел на "Гранму".
— Они просили ждать.
Они — таинственные друзья. Которые еще три года назад, перед Монкадой, доставили оружие. И предупредили об "аварийном выходе" на случай провала, яхте у пляжа — благодаря чему Фидель и его ближайшие сподвижники сумели избегнуть ареста и расправы. Те, кто давали деньги, документы, контакты — и никогда не объясняли, кто они такие и чего хотят взамен.
Ждать — чего? Транспорта на Кубу? Где сидит проклятый диктатор Батиста, людей убивают, и наши товарищи ждут нас. А мы сидим в Майами и ждем. И через месяц, в августе, начнется сезон ураганов — когда выходить в море будет смертельно опасно даже на более солидном судне, чем эта яхта!
Фидель посмотрел на товарищей. На причале шумели, ругались, смеялись. Люди таскали последние припасы, прятали оружие, устраивались где придётся. Кто-то уже сидел на крыше рубки. Кто-то спорил, кому достанется место возле вентилятора. Кто-то привязывал вещмешок к поручню. Все ждали одного. Когда отплываем?
— Мы им не солдаты, — тихо сказал Фидель — и не наёмники. Они помогли — спасибо. Очень помогли. Но революция наша.
Рауль кивнул.
— Народ устал ждать. Боевой дух падает от безделья. И здесь уже опаснее чем в море. Такая толпа возле одной яхты — ее не могли не заметить те, кому не следует. А в Майами полно — батистовских ищеек.
— Ты сам видел тех двоих вчера — что крутились на причале. Один точно — кубинец. А может, американская полиция. Завтра они придут с ордером — и революция закончится, не начавшись.
Фидель хлопнул брата по плечу.
— Сегодня.
Рауль вздохнул.
— Сегодня.
Вечером никто не кричал речей — слишком много было дел. Отдать конец, убрать сходню, не уронить ящик, проверить двигатель, проверить ещё раз. "Гранма" дрогнула, из трубы пошёл дым, мотор закашлялся, несколько секунд работал неровно, потом вошёл в ритм. И яхта медленно отошла от причала.
Камило стоял у борта.
— Ну вот.
Хуан Альмейда подошёл рядом.
— Что?
— Теперь поздно передумывать.
— Ты собирался?
— Ни секунды.
— Тогда заткнись.
Камило улыбнулся. Огни Майами становились дальше, меньше, слились в одну светлую полосу — и наконец исчезли. Впереди была темнота — и Куба.
К полуночи половина революционной армии страдала морской болезнью.
— Вот так, — сказал Камило, держась за поручень. — Батиста уже почти побеждён.
Рамиро Вальдес, сидевший возле ящиков с боеприпасами, посмотрел на него мрачно.
— Почему?
— Потому что если его армия увидит нас сейчас, она сама умрёт от смеха.
— Замолчи.
— Я поддерживаю боевой дух.
— Ты поддерживаешь только шум.
В нескольких шагах кто-то мучительно стонал. И послышался голос:
— Не смей блевать на патроны!
— А куда?!
— На американцев!
С палубы засмеялись. Фидель сидел возле рубки с кружкой холодного кофе. Рауль подошёл.
— Спать будешь?
— Потом.
— Ты говорил это вчера.
— Вчера мы были в Майами.
— А сегодня?
Фидель посмотрел на чёрную воду.
— Сегодня мы идём домой.
Рауль сел рядом. Некоторое время они молчали. За кормой тянулась светлая дорожка. Где-то в глубине яхты гудел мотор.
— Представляешь, — сказал Рауль, — ещё два дня.
— Может, три.
