Между прочим, граф здесь, и даже еще как здесь, как выразился лучший друг и заместитель Вернера Давид Шнеерзон, тоже присутствующий. Под этим 'Еще как' Дав подразумевал суету и шум, которые де Сен-Брийен с успехом создавал вокруг своей персоны, а также роскошный смокинг, густо увешанный знаками отличия и орденами, сословными и благоприобретенными, которые сияли и переливались драгоценными камнями. Несмотря на то, что все присутствующие были в курсе плачевного финансового положения графа, он не мог не пустить им пыль в глаза.
Вернер вышел на пляж и остановился около кромки воды. Рядом шелестела листьями ива, Вернер взглянул в ту сторону и застыл как вкопанный. Только сейчас он заметил, что не один. На мраморной дорожке, ведущей к воде, стояла девушка. Она его не видела. Она была просто чудо как хороша. Высокая, чуть ниже него, с прекрасной фигурой, в обманчиво простом, но явно очень дорогом золотистом вечернем платье, которое облегало ее тонкую талию и изящные бедра, при этом довольно щедро обнажая высокую пышную грудь и стройные ноги. Девушка, видимо, уже вполне освоилась с новой модой, предложенной Мэри Квонт, в отличие от других присутствующих дам. Впрочем, вряд ли многие из них могли похвастаться такими красивыми ногами.
Волосы девушки, очень светлые, почти льняные, были уложены в элегантную высокую прическу, только один локон падал вдоль точеной шеи на плечо. Вернер поймал себя на приятной мысли: подойти, протянуть руку, дотронуться до этого локона, отвести в сторону и прикоснуться губами к этой шейке. Наверняка, ее кожа на ощупь нежная и бархатистая.
Все девушки, с которыми он встречался раньше, показались ему неуклюжими и дешевыми по сравнению с этой принцессой, такой утонченной и изысканной. Она принадлежит к высшему обществу по праву рождения, даже к аристократии, подумал он, любуясь ее тонким профилем. Интересно, кто она? Вернер уже подумал, не подойти ли к ней, но тут она развернулась и, так и не заметив его, направилась к дому. Вернер последовал за ней, отстав на 10 шагов.
Они вошли в зал. Девушка огляделась и направилась к графу де Сен-Брийен, который стоял около одного их окон в компании одного из немецких промышленников. К тому моменту Вернер настолько сократил расстояние, что услышал ее слова, обращенные к графу:
— Папа, ты не знаешь, где Барбара?
Вернер взял очередной бокал с шампанским и отошел, чтобы собраться с мыслями и не позволить никому увидеть, как он потрясен услышанным. Дочь графа!
Он почти не ошибся, мысленно назвав ее принцессой. Он знал из бухгалтерского отчета, на что и сколько она тратит. Платье от Баленсиага, туфли от Марио Лери, открытый Мерседес, украшения от Картье... Но не знает, что она любит, что ненавидит, от чего плачет и смеется. Не знает даже, как ее имя! Черт возьми, оборвал он себя, какое это имеет значение! Из всех неподходящих девушек она — самая неподходящая. Дочь графа де Сен-Брийен!
Он развернулся, чтобы снова выйти на террасу, но тут же натолкнулся на кого-то. Извинение застыло на его губах, когда он осознал, что налетел именно на нее. И все мысли о ее неподходящести вылетели из его головы, едва он встретился взглядом с ее глазами. Эти глаза — огромные, светло-карие, прозрачно-ореховые, с золотисто-зеленоватыми искорками — вспыхнули, когда она смотрела на него. Он прочитал в этом янтарном взгляде все, что могло заставить его потерять голову. И он ее тут же потерял. А потом услышал зычный голос графа:
— Ромингер, позвольте представить вам мою дочь. Мадмуазель Анн Франсин Боншанс Корильон де Сен-Брийен — Вернер Ромингер.
Он хотел ее так, как никого до сих пор. Она дала ему понять, что он ей нравится. На следующий вечер Вернер пригласил ее в ресторан, потом повез домой. На прощание он хотел поцеловать ее в щеку, но она оказалась в его объятиях, их губы слились, он чуть не овладел ею прямо здесь, на переднем сиденье своего Бентли, смог остановиться с огромным трудом. Анн Франсин не была такой девушкой, с которой можно было бы просто поразвлечься: она выросла в убеждении, что добрачный секс — грех. И он не мог воспользоваться тем, что она забыла обо всем и готова была позволить ему сделать с ней все, что он жаждал. Чуть переведя дыхание, он предложил ей выйти за него. Она тяжело дышала, глядя на него своими невероятными глазами сквозь растрепавшиеся от объятий белокурые волосы. Над ее чуть припухшими от его поцелуев губами поблескивали мелкие бисеринки пота. Потом она выдохнула 'Да' и снова оказалась в его объятиях.
Они поженились через неделю. Лоренц и Мари были удивлены и выбором сына, и спешкой. Граф сперва заявил, что это мезальянс для его дочери, и нельзя девушке благородного происхождения сочетаться с плебеем, но вспомнил о своем плачевном финансовом положении и о том, что плебей попался не только богатый, но и волею судеб его, графа, кредитор, и благословил дочь. Лучший друг жениха, его коллега и его шафер Дав Шнеерзон, не хуже Ромингера изучивший дебет и кредит графа, напутствовал Вернера следующими словами:
— Шлимазл, твой поц таки доведет тебя до беды: она тебя разорит! Та еще штучка.
Вернер хмыкнул и отвесил Даву подзатыльник. Он ничего не имел против того, чтобы осыпать свое сокровище бриллиантами и изумрудами и создавать для ее красоты достойную оправу в виде мехов и туалетов от известнейших кутюрье. Более того, именно этим он и собирался заняться после возвращения из свадебного путешествия.
Медовый месяц они провели в Акапулько. Они сняли свадебный номер в 'Карлтон Ройал' с широченной кроватью под тонким пологом. Вместе они проводили только то время, что занимались любовью. Вне постели им было практически не о чем говорить и нечем заниматься. Он обожал океан и горы, ее больше устраивала терраса в саду отеля и спа-центр. Он нырял с аквалангом, отправлялся на глубоководную охоту и носился по пустыне и горам на арендованном джипе, она отказывалась даже зайти в соленую воду океана, чтобы не испортить свою нежную белую кожу.
Потом они вернулись в Швейцарию, каждый к своим привычным занятиям. Он снова пропадал в банке, она красиво выглядела и предавалась светским развлечениям. Конечно, она переехала в его особняк неподалеку от Берна, прихватив с собой те из своих драгоценностей и одежды, которые еще не успели ей надоесть, и свою горничную Мари Шарлотт.
В конце июля Франсин сказала Вернеру о своей беременности. Он был в таком восторге, что даже не сразу заметил, что она вовсе не разделяет его радость. Потом спросил:
— В чем дело?
Она поморщилась:
— Роды портят фигуру. И потом, дети — такая докука.
Уже не впервые он замечал, что за пределами спальни у них не так уж много общего. Да, она красива как картинка, нежная и страстная любовница, но от женщины, которую Вернер сделал своей женой, он хотел большего. Подумав об этом, он пожал плечами: если он женился на 'неподходящей' женщине, в этом никто не виноват, кроме него самого. Его никто не принуждал к браку, он сам не захотел подождать немного, чтобы узнать ее получше. Его так ослепила ее красота и захлестнуло страстное желание сделать ее своей, уложить ее к себе в постель и овладеть, что он отбросил здравый смысл и сделал необдуманный шаг, в котором теперь начинал раскаиваться. Он вспомнил то, что сказал ему Дав, и не смог не согласиться: в брак он вступил, руководствуясь не разумом, а своим мужским естеством. Впрочем, Вернер не сильно переживал: их страсть еще не успела остыть, они по-прежнему желали друг друга и занимались любовью по несколько раз в день, а теперь, когда у них будет малыш, они получили еще один шанс обрести счастье.
Шло время, Франсин полнела, плохо себя чувствовала, в сентябре доктор заявил, что существует угроза выкидыша, и дал понять, что Вернеру лучше держаться от супруги подальше, если он не хочет, чтобы она потеряла ребенка. Он перебрался в одну из спален для гостей. Впрочем, он не роптал: перспектива стать отцом была для него не менее дорога, чем нежное лоно супруги. Тем не менее, они еще сильнее отдалились друг от друга.
В феврале Франсин родила дочку. Малышка Джулиана была здоровая, но очень некрасивая и невероятно капризная, и мать была к ней совершенно равнодушна, пока не заметила у дочери то, что заставило ее с криком ужаса уронить ребенка. У девочки, которой уже успело исполниться 2 месяца, были разные глаза. Один, как у всех младенцев, темно-синий, другой, непонятно почему, светло-серый. С тех пор Франсин наотрез отказалась даже прикасаться к дочери. Вернер, обожавший малышку такой, какая она есть — некрасивая, злонравная, а вот теперь еще и разноглазая, уговаривал жену образумиться, как только не пытался ее улестить или пригрозить, а под конец наорал на нее и чуть не ударил, но все без толку. Франсин рыдала, грозилась подать на развод и покончить с собой, но от ребенка шарахалась.
Замахнувшись, Вернер остановился. Рыдающая жена, малышка, равнодушно взирающая на безобразную сцену разными глазами, он сам, взбешенный и готовый разорвать на куски мерзкую бабу, которая без оглядки бросает собственную двухмесячную дочь... Он отвернулся и выскочил из дома. Сбегая по лестнице в холл, пересекая двор, садясь в свой Бентли и выезжая на улицу, он думал, что будет дальше... Развод. Называть и дальше своей женой эту холодную эгоистку?! Чертов Дав Шнеерзон был прав. Почему он, умный, хладнокровный Вернер Ромингер, до сих пор совершавший в жизни только правильные и логичные поступки, свалял такого дурака и женился на женщине, настолько непохожей на него?! Эти чертовы де Сен-Брийены вечно втягивают его в неприятности. Впрочем, не женись он на ней, на свете не было бы его обожаемой разноглазой принцессы... Наверное, все к лучшему. Джулиане он наймет легион нянь... Нет, не надо легион. Одну, но хорошую — лучшую, которую можно купить за деньги. Такую, которая могла бы заменить мать. Сам он будет проводить с дочкой больше времени... Станет хорошим отцом, будет заниматься ее воспитанием. Франсин он хорошо обеспечит и разведется с ней, опеки над дочерью она будет лишена... Но ребенку нужно материнское молоко. Франсин, конечно, попробует отказаться от необходимости кормить Джулиану. Но он ее заставит... При мысли об очередной ссоре с женой ему стало дурно. Впрочем, молоко можно сцеживать. Наверняка Джулиане будет полезнее пить сцеженное молоко из бутылочки, которую будет держать в руках он сам или няня, чем сосать грудь нелюбящей матери. Ну ладно, пока Джулиане нужно материнское молоко, развода не будет. А он сам?
Ну, со мной-то все будет в полном порядке, — с ухмылкой подумал Вернер. Я буду образцовым папашей и чертовски хорошим банкиром. А в свободное время... На свете полно еще красивых женщин.
В банке его, как всегда, ждала куча дел.
Около полудня к нему в кабинет прискакал взмыленный Дав с какими-то счетами-фактурами для форфейтинга. Вернер ослабил узел галстука и откинулся на спинку кресла:
— Ты чего такой встрепанный?
— Я-то? Ну здрасте, загрузил делами по самые гланды, а потом спрашивает, чего. Ты вот что. Сегодня вечером что делаешь?
— А что? — с готовностью спросил Вернер.
— Слышал когда-нибудь про 'Битлз'?
Вернер подумал и осторожно сказал:
— Это какая-то группа. Поют или...
— Ты меня с ума сведешь! 'Поют или'! Между тем, на дворе 1965 год!
— Ну и? — нимало не смутившись, спросил Вернер. — Ты вон в банке уже лет 6 работаешь, а все еще не знаешь, что для оформления форфейтинга еще и аккредитивы нужны.
— Короче, так, — Дав с присущей ему абсолютной бесцеремонностью уселся на Вернеров стол. — Они, понимаешь, сегодня дают концерт в Монтре. А потом будет прием. Помимо всего прочего, мы с тобой оба там обязаны быть. Босс распорядился.
— Кто? — не сразу понял Вернер. Он привык быть царем и богом в своем отделе и периодически забывал о наличии в банке еще и такой фигуры, как председатель совета директоров, Лоренц Ромингер.
— Твой папа, мать твою, — припечатал Дав.
— А на кой ему надо, чтобы мы там были?
— На всякий случай, банк — спонсор всей этой богадельни.
— Концерта?
— Нет, борделя, — саркастически сказал Дав. — Короче, концерт начнется в 8 часов. Потом будет пьянка в честь этих самых 'Битлз', в отеле 'Савойя'. И таки я тебе скажу, если я хоть чуть-чуть разбираюсь в жизни, там будет много симпатичных шикс.
— Кого?
— Девочек, с которыми можно поразвлечься. Они все по этим 'Битлз' просто сохнут.
Они приехали в Монтре, заняли свои места в ложе для почетных гостей, которая, к слову сказать, была где-то сверху, над прижатой вплотную к сцене безумной толпой. Вернер ошеломленно следил за происходящим. Было ужасно шумно, на сцене болтались какие-то четыре толстомордых парня в пиджаках без воротников и со стрижками под горшок, и пели. По мнению Вернера, слишком громко. Природа его одарила умом и красотой, но не дала и намека на музыкальный слух. Он искренне не понимал, вокруг чего тут столько шума. Музыка для него не существовала, а тексты у этих 'Битлз' были просто-таки кретинские. Но что его поразило особенно, это те самые 'шиксы'. Молоденькие девчонки орали, рыдали, бросали на сцену трусики и еще что-то. Несколько сорвали с себя блузки и вертели ими над головой, выставляя напоказ подростковые маленькие грудки. А толстомордые будто бы и не замечали.
— Ну как? — победно спросил Дав, будто это он сам пел со сцены. — Хорошо поют, сукины дети, а?
— Слушай, а я вот все думаю, может, все-таки дадим 'Кольер' ту пару миллионов?
Им приходилось орать друг другу в ухо. Дав опешил, потом захохотал:
— Ты ботаник, Ромингер. Ты ни хрена не понял.
— Не понял, — охотно подтвердил Вернер. — Они поют, ну и пусть поют себе. А девки какие-то... Незрелые. Ведут себя как идиотки.
— Наивный. Кто тебе этих малолеток подсовывает? На приеме будут фифочки посерьезнее. Ни одной из этих фанаток туда и на выстрел не подпустят.
— Это вселяет оптимизм, — буркнул Вернер и достал из портфеля документы по 'Кольеру'.
— Эх ты, поц, — буркнул Дав. — Приобщаешь его к культуре, а он все или о делах, или о бабах. Гой несчастный...
Как выяснилось, Дав знал о чем говорил: на приеме были девушки совсем другого толка. Никаких дешевых кофточек и бижутерии, никакого неумелого яркого макияжа и вульгарного фанатичного блеска в глазах. Вернер с бокалом вина в руке наблюдал, как зал отеля 'Савойя' помаленьку наполняется серьезным народом, как раз таким, какой он привык наблюдать вокруг себя. Как выяснилось, шоу-бизнес — тоже бизнес, о чем он как-то раньше не задумывался. Многие из пришедших на прием тоже были поклонниками 'Битлз', но это не мешало им обсуждать контракты со студией 'Эппл', рекламные ролики с битловской звуковой дорожкой и прочее. Многие были с дамами, в основном молодыми и очень красивыми. Хорошо одетые, красиво накрашенные девушки в дорогих украшениях на свой лад старались привлечь внимание пресловутой ливерпульской четверки, но никому из них и в голову не приходило бросить им свои трусики.
— Смотри, — сказал Дав на ухо Вернеру, — Вон, видишь, у окна, в красном?
— Ну? — Вернер взглянул на потрясающую брюнетку в облегающем красном платье, почти такую же красивую как Франсин.
