Он все еще пытался что-то сказать, искал слова пожестче, может быть, собирался просить о помощи, но потом передумал и выдохнул:
— Ну и хрен с вами со всеми.
Я подождал — больше ничего не было. Поглядел на экран — там светилось: "Конец вызова". Он просто отключился.
Не ликование, не восторг, не счастье, а блаженное, тихое спокойствие опустилось на меня, словно я стоял в зале суда, ожидая сурового приговора, а судья со своей трибуны объявил о помиловании. Снова случайность: я оказался к этих катакомбах в нужный момент, нашел странный нездешний телефон и — вместо неведомого Левы — узнал страшную для чужаков новость. Значит, не зря полез я сюда, не зря вообще все это со мной произошло — то, что знаю я, станет для них сюрпризом, там, в Шилке.
Остается лишь сообщить военным, но как? А если — прямо сейчас взять и позвонить?
Неловко двигая связанными руками, я набрал всем известный номер Управления Дознания, но на экране засветилось: "Ошибка связи". Попытался позвонить в свою контору — тот же результат. Пожарная команда, "скорая помощь", патруль, городская справочная — везде "ошибка". Аппарат упорно отказывался мне помочь. Но должен же он соединять хоть с каким-то номером?..
Почти в отчаянии, тщетно уговаривая себя не волноваться, я принялся давить на все кнопки подряд, надеясь найти разгадку. Мной двигала мысль: обычно возле каждого телефонного аппарата, будь то в конторе или даже у автоматов на вокзале, обязательно лежит тонкая книжка справочника, но здесь случай другой: телефон всегда со своим хозяином, а значит, ему либо приходится всюду таскать блокнот с заветными номерами, либо этот блокнот находится в самом телефоне! После "телевизора", который притащил к нам когда-то Зиманский, я не удивился бы и такому чуду.
Сообразительное все-таки существо — человек, ему под силу, наверное, разобраться в чем угодно — если приспичило. Я нашел то, что искал, уже через несколько минут: это был длинный список необычных шестизначных номеров, некоторые из которых были помечены звездочкой или буквой. Час от часу не легче. В городе таких нет, наши номера состоят всего из четырех цифр и никогда не начинаются на ноль — а в списке на ноль (а точнее, на ноль-один) начинались все. Может быть...?
Еще не веря, я осторожно, снова испугавшись причинить устройству вред, я набрал ноль — один — и номер своей конторы. Еще минута ушла на то, чтобы разобраться, как именно происходит вызов, и...
— Жилконтора! — ответил мне приветливый голос машинистки, от звука которого я словно погрузился по шею в теплую воду.
— Алло! Жилконтора номер четырнадцать! — повторила она, слушая мое молчание.
— Привет, — я никак не мог стянуть с лица блаженную улыбку.
— Эрик?! — ахнула она. — Господи, ты где?!..
— Я в подвале спецгородка. Не пугайся — живой, — я старался говорить тихо, чтобы никто из чужих не явился на голос.
— Ой, мамочки... Эрик! У вас же там... Ты как?! — машинистка, кажется, была уже на мокром месте. — Мы думали, с тобой что-то случилось, домой к тебе послали человека, а там какой-то мужик, пьяный, плачет за дверью...
— Погоди, это потом. Сделай доброе дело, позвони... я даже не знаю, куда надо звонить-то. Ну, военным. По поводу того, что ночью случилось.
— Ага, — она посерьезнела, — наверное, в комендатуру — коменданту города.
— Тебе виднее. Начальницу спроси. В общем, надо передать только одну вещь: поезд пойдет до Шилки и встанет там на прикол. Повтори.
— Поезд пойдет до Шилки и встанет там на прикол, — послушно повторила она. — Эрик, а что это такое?
— Еще запиши адрес: улица Революции, двадцать три, подвал магазина. Это очень важно. Я потом все тебе расскажу — у нас будет еще время. Правда, я уволюсь, наверное... левого глаза у меня нет.
Долгая пауза, полная далекого возбужденного шума — то ли в трубке, то ли в глубине подземелья, на платформе. Потом машинистка сказала:
— Малыш, ты только вылези оттуда, а с глазом мы что-нибудь придумаем... Я все передам. Прямо сейчас буду звонить, не беспокойся.
— Тогда я освобождаю телефон? — я чувствовал, что она хочет сказать что-то еще.
— Да, конечно... Я хотела спросить: это правда, что на нас воздействовали какими-то волнами? По радио говорили... эти... ну, не знаю, кто. Ты слышал?
— Не все, — я почувствовал холодные мурашки на спине.
— Они сказали, что теперь этих волн нет — они выключили передатчик. Но я ничего такого не чувствую. А ты?..
Ну, приехали. То "код-солнце", то волны какие-то...
— Никого не слушай, — я придал голосу твердости. — Не было никаких волн, ничего не было. Все. Звони. Скоро встретимся.
Вздрагивающим пальцем я надавил на кнопку с красной трубочкой и прижал телефон к груди. И тут же — словно усталость ждала где-то за углом — она навалилась на меня стотонной тяжестью, потянула вниз, на пол, спутала руки и ноги, силой придавила веки, прихлопнула сильными ладонями мозг... Я понял, что через несколько секунд усну, и прижался к стене, чтобы не упасть. Вокруг все поехало, разгоняясь, но спать было нельзя — еще рано, не досмотрено интересное кино, не пойманы бандиты, не спасена прекрасная героиня — ничего пока не сделано.
И все-таки поезд пойдет только до Шилки и там встанет на прикол, а это что-то да значит...
* * *
Наверное, именно после аборта наша с Хилей семейная жизнь окончательно треснула и, хотя мы изо всех сил пытались вновь соединиться, оба понимали, что это — все.
Два автомата существовали теперь в нашей квартире, Хиля и я. Лишь одно существо оставалось живым — Ласка. Вечерами, приходя со службы, мы играли с ним, бросая на пол скомканные бумажки, и он носился за этими белыми шариками, распушив огромный веер белого хвоста. Хиля смеялась.
Любовью мы больше ни разу не занимались, и я бросил пить таблетки. Постепенно желание, какое-то время еще мучившее меня, угасло, и все вернулось в странную норму, подразумевающую, что я — кто угодно, только не мужчина.
В конце нашего третьего года, летом, Ласка внезапно заболел. Еще утром он весело разбудил нас, засунув лапу Хиле в приоткрытый рот, а вечером от него осталась лишь тонкая невесомая тень с огромными зелеными глазами, глядящими на нас с непонятным укором. Я взял его на руки, он часто дышал и вдруг запищал жалобно, как маленький котенок, которому сделали больно
Если что-то еще и могло нас объединить, так это — он. Дружно, не сговариваясь, мы оделись, бережно уложили кота с большую картонную коробку и поехали в центральную ветеринарную лечебницу, на улицу Мира, открытую круглые сутки. Всю дорогу Ласка плакал, а Хиля срывающимся голосом уговаривала его потерпеть. Я и сейчас слышу ее полный слез шепот: "Ну, милый, сейчас, сейчас, мама тебе поможет... милый...".
В больничном коридоре собралось довольно много народу с собаками и кошками, мы приготовились ждать, но медсестра, выглянув на жалобное Ласкино мяуканье, сказала что-то врачу, и нас пропустили без очереди.
Пожилой усатый ветеринар в белом халате с синим крестом долго осматривал кота, мял ему живот, заглядывал в пасть, специальной лампочкой проверял зрачки. Полистал его документы, сверил записи о прививках:
— М-да. Я смотрю, кот кастрированный. Гуляет?
— Нет, он домашний, — Хиля развела руками.
— А почему пол в свидетельстве исправлен? Это же явный кот, никаких сомнений.
— Не знаю. Думали, девочка... Что с ним?
— Мочекаменная болезнь, — врач вздохнул. — Надо усыплять, это неизлечимо. Камни мы дробим только собакам, да и то крупным, а у него же все маленькое. Очень жаль.
Хиля расплакалась, прижав кулаки к лицу:
— Доктор, нет!.. Боже мой, я его люблю, не надо!..
Я взял ее за плечи и слегка подтолкнул к двери:
— Выйди, прошу тебя. Не надо смотреть, — на душе у меня было так скверно, что я сам едва не плакал. В какой-то степени мы с Лаской были похожи, только ему все же удалось превратиться в кота...
Хиля ушла, рыдая в голос, потом вдруг вбежала обратно, схватила Ласку и прижала к себе. Я смотрел на них, чувствуя, что теряю сейчас не только животное, я теряю семью, образ жизни, все. И это было так больно, что я заплакал тоже, отвернувшись от врача, стоящего наготове с наполненным шприцем в руке.
— Выйдите оба, — тот покачал головой. — Все любят, всем плохо. Не смотрите. Я сам все сделаю.
— Прощай, — я поцеловал кота в лоб и вышел первым.
Домой мы не поехали, разбрелись в разные стороны: Хиля — к родителям, я — в никуда. Ноги сами понесли меня к автобусу, и я поехал, плохо соображая, куда направляюсь. В общем-то, мне не к кому было пойти. Глеб умер в Карантине в тот день, когда я увидел его во сне, жена покинула меня, Зиманский жил где-то далеко, своей жизнью, а больше у меня никого не осталось.
И все-таки — было место, где я чувствовал себя человеком. Мой старый двор с сараем и оврагом в старом районе, на такой же старой городской окраине, которая теперь не была окраиной, а сползла почти к центру, окруженная плотным кольцом свежеотстроенных кварталов. Там проложили даже новую железнодорожную ветку, но дом, двор — все оставалось прежним, словно можно было как-то обмануть время и вновь войти в свое счастливое детство.
Я вернулся туда, побродил по улицам, посидел на скамейке под липами, на той, где сидел еще маленьким мальчиком. Стемнело, загорелись окна и звезды. Стало прохладно, я замерз в тонкой рубашке и побрел на последний автобус, еще надеясь, что смогу сейчас уговорить Хилю поехать домой, и все станет по-прежнему.
Открыла мне ее мать и сразу сделала плаксивую гримасу:
— Эрик, дорогой, ну что это такое? Как ты ее одну отпустил? У вас дома неладно, что ли? Почему она плачет?
— Из-за кота, — заторможенно ответил я, стоя на пороге квартиры и еще ежась от холода.
— Если бы только в коте было дело! — женщина посторонилась. — Войди, сам поговори с ней. Что-то не так.
Хиля вышла в просторную прихожую, одетая уже по-домашнему, в байковый халатик и тапочки. Глаза у нее припухли от слез.
— Эрик, иди домой, я сегодня ночевать тут останусь.
— Хиля, я-то чем тебя обидел? — я подошел и хотел обнять ее, но она отстранилась. — Ну, в чем дело? Хочешь, я завтра же куплю котенка? Точно такого?
— Не надо больше кошек. И, Эрик... знаешь, я не буду продлевать брак. Извини, милый, не могу больше.
— Да почему, почему?! — я почувствовал самое настоящее отчаяние.
Она пожала плечами:
— Так. Боюсь, что ты не поймешь.
— Может, ты просто очень расстроена из-за Ласки? Может, завтра все изменится? — я умоляюще протянул к ней руки. — Хиля, не бросай меня, пожалуйста. Как я буду без тебя жить?
Мать за моей спиной вдруг вмешалась в разговор:
— Дура ты, Хиля. Другого такого мужа у тебя никогда не будет.
— Мама, не лезь! — Хиля сразу ощетинилась. — Не твое дело!.. Эрик, поезжай сейчас домой, хорошо? Ложись спать и ни о чем не думай. Завтра я зайду, и мы поговорим.
— Почему не сегодня?
— Не хочу. Я не готова разговаривать. Если тебе будет так проще, считай, что я перестала тебя любить. И уходи.
— Ты не перестала, — я отвернулся, чтобы не видеть ее ледяных глаз. — Ты любишь меня. У тебя какая-то другая причина. Скажи! Я все сделаю, я исправлюсь, только вернись домой, давай все забудем...
— Не плачь, — она погладила меня по спине.
— Никто не плачет, — я крепко сжал зубы.
— Мы друг другу не подходим. Ты поймешь постепенно, что так лучше. Поживешь один, ничего, а потом найдешь себе другую девушку.
— Мне другая не нужна.
— Иди, — Хиля вздохнула.
Никуда я не ушел, так и просидел до рассвета на ступеньках у дверей ее квартиры. Утром вышел потолстевший, важный отец и, натолкнувшись на меня, неуверенно поздоровался. С полминуты мы стояли, глядя друг на друга, потом он молча обошел меня и стал спускаться по лестнице, все ускоряя шаги.
Брак наш закончился, и с огромным трудом, подключив все свои связи, я добился командировки на север, в те места, где прошло детство моей жены. Там она росла, бегала в школу по извилистой дороге среди кривых низкорослых деревьев, играла в какие-то непонятные игры, видела из окна ядерный взрыв.
Там я мог хоть мысленно быть с ней — но зато без боли.
* * *
Электрический кабель, словно мертвая извитая змея, покачивался передо мной в проходе. Качалась и лампочка — чуть дальше, размазывая по бетонным стенам тусклый желтый свет. Стояла тишина, лишь мое дыхание разносилось в воздухе. Где-то очень далеко, в затуманенной перспективе коридора, виднелся светлый дверной проем, и оттуда я ждал гостей, потому что дверь была единственным входом в этот глухой подземный тупик, предназначенный разве что для электриков — и для пассажиров спецметро, конечно.
Я прислонился к стене и медленно сполз на корточки. Ложиться на грязный холодный пол мне не хотелось, но стоять было уже невозможно, настолько я устал, ноги подкашивались, и все тело умоляло об одном: отдохнуть. Стена оказалась ледяной и шершавой, как скала, она колола спину какими-то острыми гранями, но оторваться я не мог и сидел так, запрокинув голову и рассматривая единственным глазом темный потолок, густо опутанный проводами.
Как все-таки странно все сложилось! Буквально только что был мирный зимний вечер, в конторе пахло свежезаваренным чаем и пирогом с яблоками: нашей машинистке стукнуло сорок пять лет, и она принесла из дома вкусное угощение. Я так живо помню ее милое, совсем еще молодое лицо почти без морщин, накрашенные ресницы, пухлые губы, щеки с ямочками — кажется, протяни руку, и коснешься кожи, покрытой тончайшим слоем пудры. Она поцеловала меня в щеку, когда я под общие аплодисменты вручил ей красиво упакованный подарок — синюю фарфоровую чашку в золотых звездах. Поцеловала и сказала, растроганно подняв брови: "Спасибо, мой хороший, ты мне снова угодил!". Она ведь мне как мать — эта женщина, или как старшая сестра, она любит меня и сделает теперь все возможное и невозможное, чтобы усилия мои не пропали даром. Можно успокоиться — через несколько минут поднимется на ноги городская комендатура, выход в Шилке будет блокирован, и все пассажиры поезда попадут в другой мир — но не в тот, о котором мечтали.
Я задремал — удивительно в такой обстановке. Откуда-то поплыл весенний дым, проросли сквозь пол яблони заброшенного сада, смутно обрисовался выселенный дом из темного, насквозь сырого красного кирпича: грязно-белые ободки окошек, выбитые стекла, гора мусора в распахнутых дверях подъезда. Вспыхнул костер, и пожилой дворник с добрым безвольным лицом принялся швырять в него охапками прошлогоднюю листву, пахнущую остро и пряно.
А прямо передо мной вдруг подняла голову сидящая на корточках пятнадцатилетняя Хиля в плаще с капюшоном и резиновых сапогах, еще девочка с тонкой фигуркой и бледным личиком, обрамленным светлыми прямыми волосами.
— Эрик, милый, — сказала она, — посмотри, жуки уже проснулись, вон их здесь сколько! Давай, наловим, и пусть живут дома в банке!.. — ее смех колокольчиками прокатился по сырому саду. — Ты что, не любишь жуков?
