— Попробуй только. Между прочим, я назвала его в честь моего отца. Майор тут ни при чем.
— Тогда почему у моего сына имя и отчество такие же, как у него?! — Женя взял метрику. — Вот, смотри! Голубкин Юрий Евгеньевич. Мой сын!
— Только потому, что ты — Голубкин Женя. Если бы ты был, допустим, Вася Иванов...
— Не заговаривай мне зубы! — Женя был немного сбит с толку. — Мы условились назвать мальчика Сергеем. В чем дело? Надо поехать и перерегистрировать его. Я отпрошусь на завтра, и поедем.
Аля вздохнула и упрямо наклонила голову:
— Не-а.
Можно было не продолжать. Какое-то время они еще пререкались, все более вяло, потом надулись друг на друга и разошлись: муж на кухню, жена с ребенком в комнату. Все затихло.
Год или два после этого Женя не мог обращаться к сыну по имени, и Але начало уже казаться, что он не сможет этого никогда, так и будет отделываться безликими "сынуля" или "эй, парень!". Его нетрудно было понять и, хотя он переживал свою обиду молча, обида все равно была сильна.
А мальчик рос. Это был красивый, подвижный, забавный ребенок, чем-то неуловимо отличающийся от всех прочих детей. Иногда, засмотревшись на него, Аля ловила себя на мысли, что, наверное, это и есть любовь — когда ты просто не можешь оторвать взгляд от родного лица, впитываешь его, как воду, но все тебе мало. "Мой, — с удивлением думала она. — Мой сын. Мой и...". Развивать мысль не хотелось.
Первым его словом было не "мама" и не "папа", а почему-то "киса", хотя в их квартире никогда не было никакой кошки. Это случилось воскресным утром, за завтраком, когда Аля поднесла ко рту мальчика ложку с кашей. Рот сразу наглухо закрылся, а серые детские глазенки сделались злыми.
— Ешь, — мягко приказал Женя. — Что, манка нам не нравится? Звиняйте, бананов у нас немаэ.
Юрка вывернул нижнюю губу.
— Я нарисую тебе зайчика, если будешь есть, — пообещала Аля.
Вот тогда парнишка и выдал:
— Киса.
— Разговаривает... — изумленно пробормотала молодая мать и положила ложку на стол. — Женька, он разговаривает! Юра! Скажи — "ма-ма".
— Киса, — повторил упрямый ребенок и посмотрел на кашу с величайшим презрением. А Але вдруг показалось, что сейчас он добавит: "...скажите мне, как художник художнику — вы рисовать умеете?". Совпадение, конечно. Но все-таки...
После "кисы" появились, само собой, и "мама", и "папа", и все остальные слова. Тогда странности с мальчиком еще не начались, и родители просто тихо радовались его маленьким победам. Приятно все-таки, когда с собственным отпрыском уже можно поболтать о том, о сем. Особенно блаженствовал Женя, часами приставая к мальчику с вопросами: "А это кто?", "А это что?", "А как меня зовут? А маму?". Юрка терпел его домогательства, но иногда, совершенно неожиданно, вдруг замолкал и смотрел на отца косым, насмешливым или, как называла это Таня, "чисто голубкинским" взглядом. Папаша под таким взглядом терялся и начинал лепетать почище любого младенца, а Аля немного нервно смеялась и все ловила в лице ребенка вот это — "чисто голубкинское".
"Ты выдаешь желаемое за действительное, — говорила ей Татьяна. — Нисколько он на Голубя не похож. На Женьку — и то больше, вон, волосы светлые... А ты так смотришь, будто перед тобой сам Голубь сидит".
"У Юры в детстве тоже были светлые волосы, — оправдывалась Аля, — а потом потемнели..."
Она ничего не могла с собой поделать. От любимого человека у нее остались всего лишь старая книга "Устройство автомобиля ЗИЛ-130", пара фотокарточек (одна цветная 10х15, а вторая маленькая, на удостоверение личности), засушенный цветок, четыре записки, ключ от кабинета и мышь Ванечка в блестящей стальной клетке. Впрочем, к тому моменту, когда у маленького Юрки начались странности, мышь уже доживала свой короткий век и вылезала из своего пластмассового домика раз или два в день только для того, чтобы вяло поесть.
Была еще видеокассета с любительской съемкой праздника, но Женя случайно записал на нее для Юрки какую-то серию "Гардемаринов". Хотя, может, вовсе и не случайно...
Так мало — а ведь позади настоящая жизнь, огромный отрезок счастья в темном и запутанном лабиринте прошлого. Любовь никуда не делась, и даже другая любовь, к ребенку, не смогла ее задавить. Есть на свете вещи, не поддающиеся ни разуму, ни времени...
Был эпизод, надолго согревший ее сердце, хотя какой это эпизод? Так, попытка вернуть то, что не возвращается. Но все-таки — на день, на несколько часов она почувствовала, что живет.
...Юрке тогда исполнилось два с половиной года, и болтал он уже вполне связно и осмысленно, прекрасно понимая, что ему говорят. Женя старался не зря, словарный запас у мальчика был не по возрасту солидным, да и умственное развитие тоже, кажется, не подкачало. До первой странности — то есть до случая с табличкой — оставался всего месяц. Все было хорошо.
Утром Аля плакала. Она часто плакала именно по утрам, лежа лицом в подушку, чтобы не видеть разгорающегося за окном света, и зажимая уши, чтобы ничего не слышать. Ей только что приснилось что-то смутное, теплое, медово-солнечное: кружевные тени на асфальте, угол кирпичного здания, одуванчики, многоцветное облако в небе, остатки грозы над дальними домами — картинка того времени, которое она называла просто — "детство". Первый месяц в полку связи тоже был "детством". А майор Голубкин, который в ее сне никуда не уволился и был рядом, веселый, родной и добрый, был живым символом той эпохи.
— Опять ревешь, — буркнул Женя, садясь на кровати и сонно растирая опухшее лицо. — Что? Кошмар приснился? Или что?..
Аля тихонько застонала в ответ, поворочалась и еще глубже зарылась в спасительную теплую нору, из которой можно хоть иногда заглянуть в прошлое.
— Саша! Ну, не реви, котик...
— Аля! — мокрым голосом поправила она, приподнявшись на локтях и вытирая слезы краем наволочки. — Называй меня Алей, бабушка так хотела.
— Хорошо, Аля, — покладисто согласился Женя. — Давай-ка сейчас встанем, приготовим завтрак, попьем кофейку и накормим нашего спиногрыза, а то он, кажется, уже хныкал десять минут назад...
— Мы накормим не спиногрыза, его зовут Юра, — снова поправила Аля. — И это не он хныкал, это у соседей кот орет. Слышимость тут — как в цистерне.
Дом, в который они недавно переехали, продав обе квартиры — Женину и бабушкину — выходил торцом на Кутузовский проспект, но не в самом шумном его месте, поэтому спать (разумеется, при закрытых окнах) в квартире было можно. Гораздо сильнее донимали соседи со своими разборками, музыкой, котами, телевизорами, детьми и ремонтами. Аля диву давалась, сколько всевозможных звуков можно услышать в стандартном панельном доме: один раз до нее донеслась даже мелодия виолончели. Впрочем, это могло и показаться.
"Спиногрыз", о котором они говорили, уже возник в дверях спальни, подкрался к родительской постели и радостно изготовился для прыжка. Женя заметил его в последний момент и вскрикнул, инстинктивно загораживаясь руками:
— Нельзя!..
Мальчишка надулся. Вообще-то он прекрасно знал, что ему "нельзя", но каждый раз надеялся как-то обойти строгие запреты. Нельзя ему, например, было:
1. С разбегу вскакивать спящему отцу на грудь с воплем: "Дай бананчик!".
2. Захлопывать ногой дверцу холодильника.
3. Ковырять в носу.
4. Спрашивать маму: "А чего ты плачешь?".
5. Вламываться в ванную, когда там кто-нибудь моется.
6. Швыряться хлебными шариками.
7. Прятать отцовские тапочки, бритву, чашку, блокнот и прочие нужные вещи.
8. Дергать маму за волосы.
9. Устраивать родителям засады
10. Показывать язык
11. Спрашивать бабушку, откуда у нее седые волосы.
12. Спрашивать дедушку, почему у него металлические зубы
13. Сгрызать пуговицы с летной формы маминого дяди
14. Приставать к тете Тане с просьбой поиграть в "лошадку", особенно когда она не в духе
15. Поливать прохожих водой с балкона
16. Плеваться
17. Лезть на улице в чужим собакам
Для двух с половиной лет этих запретов было пока достаточно, но маленький Юрка рос, и список неминуемо должен был скоро пополниться.
— Нельзя, — повторил Женя, опасливо спуская ноги с кровати. — Я тебе сколько раз говорил, сынуля: не прыгай на папу, у папы слабая нервная система.
— Дай бананчик, — нежно и жалобно пропел Юрка, присаживаясь на корточки и глядя снизу вверх круглыми нахальными глазами.
Аля слабо засмеялась. Как всегда, при виде сына у нее поднялось настроение. Можно было начинать еще один день.
Сели завтракать. В честь переезда Женя купил пару месяцев назад микроволновую печку, и теперь каждое утро они развлекались тем, что пытались разобраться в ее многочисленных кнопках. Меню было на английском, и большинство команд так и остались недоступными, потому что Аля из школьной программы ничего не помнила, ее муж учил немецкий, а методом "научного тыка" с паскудной печкой сладить не удалось.
— Техника на грани фантастики, — ворчливо сказал Женя, пять раз подряд нажимая на кнопку, возле которой было написано "+ 1 MIN". — Вот так и мучаемся. Попросил одного кадра перевести мне инструкцию, и что? Второй месяц — ни кадра, ни инструкции! Оба как в воду канули.
Юрка наблюдал за его действиями, навалившись грудью на край стола и пытаясь достать языком кончик носа. Глаза его то съезжались в переносице, то вновь возвращались к белому агрегату, стоящему на кухонном подоконнике.
— Юрочка, не коси, а то так и останется, — Аля ласково провела ладонью по его мягким шелковым волосам.
Мальчик убрал язык и перевел взгляд на мать:
— Мама, ты плакала.
— Парень! — Женя предостерегающе стукнул по столу пальцем. — Я тебе говорил, что это нельзя спрашивать.
— Папа, дай бананчик! — немедленно оживился "парень" и состроил плаксивую рожицу.
— Тьфу ты, опять тебе бананчик! Нету бананчиков! Все съели. Не знаешь, кто съел? Я могу тебе сказать.
— Я съел, — кивнул Юрка. — Но ты отец, ты должен все нести в семью!
Взрослые засмеялись.
— Саш... то есть, Аль, — сказал Женя, — я сегодня задержусь на часик. Ты бы съездила куда-нибудь с ним, погуляла. Хоть в парк Горького, что ли. Тут у нас и выйти некуда.
— Хорошо, — кивнула Аля. — Подумаем.
— Я хочу на поляну, — неожиданно сказал Юрка. — Поедем на поляну?
Если Але в этот момент и пришло что-то в голову, история об этом умалчивает. А скорее всего, она просто подумала с грустью, что для ребенка "поляна" — всего лишь место, где можно порезвиться, и не существует для него в этом мире каких-то особенных полян.... Впрочем, слава Богу, что не существует.
Отца семейства, как обычно, провожали до остановки. Так повелось с самого переезда: выйти всем вместе, посадить папу в троллейбус, помахать ручкой, в потом пройтись вдоль проспекта, рассматривая витрины магазинов и обсуждая увиденное. Юрке это нравилось, а для Али подобные мелочи просто не имели значения. Не все ли равно, чем заниматься? Ребенок рядом — это хорошо. На службу выходить только через полгода — тоже хорошо. Не хочется плакать — и это, в общем, неплохо...
Стоял конец августа, и в Москве еще было тепло, свежо, пахло какими-то поздними цветами пополам с бензином, по улицам шуровали машины-поливалки, но не такие, как в полку связи — и это утешало.
— Мама, — сказал маленький Юрка, весело подпрыгивая рядом и теребя Алю за руку, — поедем на поляну?
— А гулять? — она удивленно посмотрела в ясные серые глаза сына. — Сейчас-то гулять пойдем?
— Ты не хочешь, — уверенно заявил он. — Ты тоже хочешь на поляну.
Мальчик не ошибался: Аля на поляну хотела. Но для того, чтобы туда попасть, надо было как минимум помнить, где находится это место — а она не помнила. В памяти тот удивительный день сохранился во всех подробностях, кроме одной: по какому именно шоссе они с майором Голубкиным ехали тогда в его старом "жигуленке". Иногда Аля доходила почти до отчаяния, пытаясь мысленно нарисовать их маршрут, но все было без толку.
— Понимаешь, Юра, — задумчиво сказала она, — я, конечно, хочу. Но я забыла, как туда добираться. Это секретная поляна. Там живет душа. Наверное, она не хочет, чтобы ее трогали.
— Душа? — мальчик улыбнулся. — Это то, что у человека внутри. Я знаю.
Они шли по влажному тротуару, держась за руки, и какой-то пожилой прохожий с улыбкой заметил: "Ну, сразу видно, мама и сын!". Аля вежливо кивнула, но мысль, завладевшая ее сознанием, не дала ей даже рассмотреть доброго старичка.
...А ведь верно — надо найти эту поляну! Забот у молодой матери, конечно, хватает, но ребенок уже подрос, вон как бегает, что же мешает брать его с собой и искать заветное место, один вид которого, должно быть, продлит ее жизнь на несколько лет?..
— Ладно, Юрка. Ты меня уговорил! — она подмигнула мальчику. — Но нам придется ехать, это далеко, я даже не знаю, где...
— В сказке, — уверенно ответил он. — Душа на поляне живет только в сказке.
И Аля решилась. Много позже, обдумывая все случившееся в тот день, она с удивлением подумала, что, наверное, странности маленького Юрки начались уже тогда, ведь показал же он правильный поворот! Но это могло быть и совпадением...
— Танюха! — стараясь, чтобы голос звучал беспечно, Аля улыбнулась невидимой подруге на том конце провода. — Привет. Как жизнь молодая?
— Все путем, — замороженно отозвалась Таня. — Тружусь, договора подписываю и вообще — суета сует. А ты? Юрка как?
— Юрка хорошо. Просится на поляну, даже Колеса обозрения ему не надо.
— Колеса о-бор-зения? — Таня глухо засмеялась. У нее, кажется, опять началась "скука", и она изо всех сил старалась это скрыть. — Готова помочь и даже знаю, чем. Ты машину просить собралась?
Аля вздохнула:
— Ну да...
— Смотри, не грохни мне ее! Серега, хоть и добрая душа, раз такие подарки на свадьбу делает, все равно носится с ней, как курица с яйцом. Не дай Бог, царапина, сразу в три ручья рыдает. А после той истории вообще чуть ключи не отобрал.
— А-а, с Крюгером...
В истории автокатастрофы, безвременно унесшей душевное здоровье начальника штаба, осталось много белых пятен. Аля наблюдала все эти баталии еще в далеком девяносто третьем году, тупо высиживая служебное время и считая дни до декретного отпуска. Ее так и не уволили: подумав, командир махнул на все рукой и выкинул бумажки Крюгера в корзину. Все равно несчастный подполковник Урусов уже не мог ими воспользоваться, поскольку начисто утратил навыки чтения...
Следствия как такового не было. Заурядная авария, неопытный водитель, мокрая после дождя дорога и так далее. Поэтому дело ограничилось долгими склоками на всех уровнях, письмами с просьбой разобраться, сбором среди личного состава денег "на мозговой протез", мерзкими шуточками и вызовом Татьяны в полк "для честного и прямого разговора". Она явилась — на том самом джипе, лихо подрулив прямо к штабу
Первое, о чем она спросила, было: "Устинов, что ли, наболтал?". Ее немедленно окружили любопытным кольцом, вперед протолкался честный и прямой Леша и начал бить себя в грудь с криком: "Ты мне друг, но истина дороже!". Его вяло и без энтузиазма поддержали, больше для того, чтобы раззадорить обе стороны и посмотреть, что получится.
