— Чем займёмся? — спросила я ребят, с наслаждением потягивая горячий кофе.
— Предлагаю сготовить что-нибудь на ужин, хорошенько подзаправиться и ловить рыбу до посинения, то есть пока дождь не пойдёт, — сказал, поразмыслив, Иван. — Потом потусим в палатке и ляжем спать. Правда, я не представляю, во сколько мы сможем заснуть, столько продрыхнув днём.
— Разумно, — согласился Матвей. — Поддерживаю. Светильники у нас есть, так что будем страшные истории травить и Алёнку с Баксярой пугать.
Мы весело рассмеялись и продолжили наслаждаться ароматным свежезаваренным молотым кофе, каждый думая о своём...
Сумерки сгустились быстро, отчасти из-за того, что в более южных по отношению к Москве широтах, по моим наблюдениям, всегда темнеет раньше — по крайней мере, летом; отчасти из-за грозового фронта, который — и в этом уже не было никаких сомнений — всё быстрее и быстрее надвигался на наш остров. Мы молча ловили рыбу, отбиваясь от яростных атак не ведающих усталости комаров, жаждущих нашей крови. Мы бы с превеликим удовольствием предложили им в качестве взятки кровь рыбью — так ведь не возьмут, ироды.
На мой взгляд, городские комары более культурные и цивилизованные, как будто городская жизнь накладывает на них специфический, неповторимый отпечаток. Другое дело комары походные, рекой взрощенные: дикие и необузданные в своих страстях и стремлениях, словно на годы отлучённые от туристского тела, они без устали штурмуют любой не защищённый одеждой или репеллентом сантиметр голой кожи, с каждой неудачной попыткой становясь всё злее и настойчивей. Окутанные клубами едкого дыма от намеренно не затушенного костра, закутанные в одежду по самые глаза, мы походили на солдат наполеоновской армии, спасавшихся под Москвой от свирепых морозов. Уму непостижимо: эти зловредные кровопийцы комары умудрялись кусать даже в веки! М-да... комары, мошкара и, не дай бог, слепни — это, пожалуй, единственное, что портит жизнь в походе, нередко превращая её в настоящий ад.
— Всё. Я так больше не могу, — взревел Матвей и начал поспешно сматывать удочку. — Совсем зажрали, сволочи.
— Ты ещё половишь или в палатку пойдём? — спросил меня Иван, присоединяясь к другу.
— Сейчас приду, — отозвалась я, поднимаясь и разминая затёкшие ноги. — Только рыбу из садка выпущу — не доживёт ведь до утра, бедолага.
Начал накрапывать, постепенно усиливаясь, дождь, и ребята быстро перетащили всё, что боялось сырости, в палатки.
— У кого сядем — у тебя или у нас? — спросил Иван. — Предлагаю у тебя, тогда тебе не придётся под дождём перебираться в свою палатку.
Вчетвером мы залезли внутрь, и я застегнула молнию на входе, а ребята включили подвешенный к потолку походный светодиодный фонарик, похожий на бублик. Быстро перебив умудрившихся пробраться вслед за нами нескольких нахальных комаров, мы разлеглись на надувном матраце и туристических ковриках, заблаговременно расстеленных Иваном. Боже, какое это счастье, когда тебя никто не кусает!
Рассказывая анекдоты и перебрасываясь шутками, мы резались в карты, играли с Баксиком и просто дурачились. Дождь уже не шёл, а хлестал всё сильнее и сильнее; далёкие поначалу раскаты грома становились всё громче и отчётливее, вспышки молний всё чаще и чаще разрезали мглу опускающейся на землю ночи.
— Ба-а-а, полночь! — удивился Матвей, взглянув на часы, и, хитро мне подмигнув, добавил: — Пора страшилки рассказывать.
— Ой, нет, Матвей, — поёжилась я. — Только не нужно страшилок: я и так боюсь, что не смогу уснуть от страха под этот жуткий аккомпанемент дождя и грома и среди ночи приду к вам.
— Да? — сразу же заинтересовался Матвей, и его глаза оживлённо заблестели. — Обглоданный волками, покрытый гнильными струпьями полуразложившийся покойник вылез...
— Вот балда! Прекрати сейчас же! — беззлобно прикрикнула я на Матвея и, не удержавшись, прыснула со смеху. — Я и без твоих страшилок испугаюсь и приду.
— Не забудь три раза стукнуть в дверь и прошептать пароль: "Сантехника вызывали?" — хихикнул Иван.
— Вот красотища-то! Это же я до утра в тонкую стенку палатки под звуки грома стучаться буду, прежде чем вы меня, может быть, услышите. Так и с холоду окочуриться недолго, — поддержала шутку я.
— Ничего, не переживай, — масленым голоском сказал Матвей. — Я тебя рядышком с собой положу и быстро согрею.
— Кто бы сомневался... Спасибо, но у меня своя грелка есть в виде Баксика, и шёрстка у него более тёплая и пушистая, чем твоя, — совсем раззадорилась я. — Я его между тобой и собой положу в качестве демаркационного меча. А разит он своими острыми зубками знаешь как? У-у-у, почище меча будет, причём специализируется исключительно по нижней части.
Мы посмеялись и, сладко потягиваясь, начали прощаться.
— Ты действительно приходи, если страшно будет, — сказал напоследок Матвей. — И Баксяру приводи — не оставлять же ребёнка одного без присмотра.
— Спасибо, может, придём. Спокойной ночи! — улыбнулась я на прощание ребятам, застёгивая за ними молнию входа.
— Ну что, малыш, давай спать? — обратилась я риторически к щенку и, забравшись в тёплый, уютный спальный мешок, выключила светильник...
Нападение
Я так и не поняла, что конкретно меня разбудило — то ли шарахающийся по углам рычащий щенок; то ли навеянный раскатами грома кошмарный сон, в котором дементор из Гарри Поттера долго душил меня костлявыми пальцами; то ли сам гром, на пару с завывающим штормовым ветром терзающий барабанные перепонки. Я громко вскрикнула во сне и, проснувшись, села. Моё сердце неистово колотилось от страха, рвалось наружу, словно хотело спрятаться в укромном уголке, коим собственное тело не считало; руки тряслись как у нервнобольного, а в горле пересохло. Увидев, что я проснулась, Баксик подскочил ко мне и уткнулся мордой в мой живот, жалобно скуля.
— Не бойся, малыш, — ласковым голосом успокаивала я щенка, гладя его по голове. — Мне и самой страшно... Водички хочешь?
Я взяла термос и плеснула в крышку уже порядком остывшей воды, но пёс даже не взглянул на неё, продолжая тыкаться в меня мордой и скулить. Залпом выпив воду и немного успокоившись, я пришла в себя, начиная размышлять как человек разумный: душителя нет — это был всего лишь сон, гром, конечно, страшно грохочет, но убивает не он, а молния, так что бояться по большому счёту нечего. И хотя с точки зрения здравого смысла и логики бояться действительно было нечего, каждый новый раскат грома заставлял меня вздрагивать и начинать быстрее наглаживать голову щенка, словно это не я боялась, а он.
— Не бойся, не бойся, — шёпотом уговаривала я не то Баксика, не то саму себя, озираясь по сторонам, словно страшилась увидеть в палатке кого-то ещё.
Периодические вспышки молний дали мне возможность всё хорошо рассмотреть и убедиться в том, что, кроме меня и щенка, в палатке не было ни единой живой души... но зато что-то было около палатки... Длинные тени, напоминавшие гибкие, толстые резиновые шланги, то приподнимаясь и раскачиваясь, то снова опускаясь на землю, скользили у днища палатки. Создавалось впечатление, что они искали вход или хотя бы небольшое отверстие, чтобы проникнуть внутрь. Меня заколотило так, словно я искупалась в проруби, а потом ещё с километр прошагала по морозу в мокрой одежде. Трясущейся от страха рукой я не сразу нащупала выключатель светильника, а когда наконец свет зажёгся, горько пожалела о том, что не осталась сидеть в темноте. На освещённом белом полотне палатки отчётливо вырисовывались ползуще-раскачивающиеся тела, вне всяких сомнений принадлежащие существам, которых я хотела увидеть меньше всего на свете, — это были змеи. Почуяв мой панический страх и пытаясь защитить любимую хозяйку, щенок начал яростно бросаться на стенки палатки, стараясь прогнать незваных гостей.
— Баксик, не-е-ет! — не своим голосом заорала я и, поймав щенка за задние лапы, с силой рванула на себя, да так сильно, что бедный заскулил. — Прости, малыш, прости, — я целовала щенка, крепко прижимая к себе, стараясь загладить вину. — Просто я очень боюсь... за тебя...
На самом деле я не отдавала себе отчёта в том, действительно ли боялась, что змея как-нибудь изловчится и укусит щенка через тонкую стенку палатки, или что щенок порвёт стенку лапами, и тогда... и тогда... от одной только мысли о том, что случится тогда, у меня закололо сердце.
Мне на память пришёл рассказ знакомых, любителей палаточного отдыха, подобно нам попавших как-то раз в сильную грозу на небольшом острове. Ливень хлестал весь вечер, и к ночи вода затопила змеиные норы. Бедные пресмыкающиеся, спасаясь от стихийного бедствия, устроили настоящую атаку на их палатку, ища укрытия в единственном сухом на всём острове месте, на их несчастье оккупированном людьми. Наутро, когда дождь прекратился, змеи расползлись, и мои друзья, к своему великому облегчению, смогли покинуть пристанище. Никто не знает, что бы произошло, сумей змеи прорваться внутрь. Может, они и не тронули бы людей, просто переждали бы непогоду, скромно свернувшись в уголке колбаской, а может... Но зачем гадать?! Разве что полному идиоту придёт в голову проверять, как поведут себя ядовитые пресмыкающиеся, оказавшись с людьми в одной палатке!
В панике я стала звать на помощь — в надежде, что ребята, мирно спавшие в каких-то трёх метрах от нас, услышат мой голос и придут. Как будто понимая, что я затеяла, Баксик вторил мне громким лаем, но как могли мы, два жалких земных существа, противостоять разбушевавшимся силам природы?! Практически сорвав голос, перепуганная и несчастная, я зарыдала навзрыд, ощущая себя полным ничтожеством от бессилия, а чёрные тени всё плясали и плясали вокруг палатки, исполняя гипнотизирующий дьявольский танец...
Словно заворожённая, я долго не отрывала взгляда от страшных теней, и постепенно они перестали мне казаться такими уж страшными. Их танец приковывал внимание точно цепями, успокаивал, прогонял прочь страх и отчаяние; не прошло и пяти минут, как я абсолютно точно знала, что делать, а эти милые создания мне в этом помогут... И как я могла их бояться? В них столько неповторимой грации и тонкого изящества — любая девушка позавидует.
Не отрывая от теней уже почти влюблённого взгляда, я выбралась из спального мешка, встала на четвереньки и поползла к выходу. В тот же самый миг щенок рванул наперерез и, чуть не сбив меня с ног, преградил путь к выходу, громко и злобно лая, готовый, если потребуется, броситься на меня, свою хозяйку, но не выпустить из палатки.
— Прочь, пёс! — зло прошипела я и отшвырнула щенка рукой, да так сильно, что он отлетел в противоположную сторону палатки и крепко ударился обо что-то твёрдое в рюкзаке.
Баксик распластался на брюхе и жалобно заскулил, но тут же с невероятной энергией заскрёб когтями по скользкому днищу, пытаясь подняться на ноги, чтобы снова и снова пытаться остановить меня, невзирая на боль и обиду. Но он опоздал: как была — в футболке, джинсах и босиком — я уже находилась на улице и быстро застёгивала молнию входа. Почему-то прям-таки ополоумевший — может, от страха? — щенок издал душераздирающий вой-рык-визг. Этот звук невозможно описать словами, его нужно услышать, чтобы прочувствовать неприкрытый смысл, в нём заложенный. Это был плач горя и отчаяния животного, идущего на заклание; животного, которое предприняло все мыслимые и немыслимые попытки спастись и в конечном итоге с ужасом осознало, что никаких шансов выжить больше не осталось...
— Не плачь, я скоро вернусь, — спокойно сказала я и, заметив, как щенок принялся яростно драть палатку зубами и когтями, сухо добавила: — Прекрати, а то накажу.
А дождь мощными водопадами низвергался с небес на беззащитную землю, сметая всё на своём пути; разыгравшийся шторм швырял об обрыв гигантские волны, густой пеной выплёскивающиеся на высокий берег и грозившие в конце концов поглотить весь остров целиком. Шум, вой, рёв, грохот — казалось, природа объявила нам войну и, не утруждаясь попыткой решить проблему путём мирных переговоров, перешла в решительное наступление.
Но меня всё это ничуть не волновало и не причиняло никаких неудобств, — повернувшись в сторону восточной части острова, я спокойно зашагала вперёд, не спотыкаясь и не натыкаясь на деревья, словно ведомая и оберегаемая таинственной силой. Куда несли меня ноги? Не знаю. Несли и несли.
Идти пришлось недолго. На крохотной полянке у начинающихся завалов я почувствовала необходимость остановиться, что и сделала. А вот и любимые змеи, медленно надвигающиеся на меня со всех сторон.
— Ползите к мамочке, сюда, сюда! — нежно прошептала я. — Я укрою вас от бури и накормлю чем-нибудь вкусненьким... А вот тебя, красавица, я никогда раньше не встречала — ты не чёрная, не в клеточку, а почему-то полосатая... Какой интересный рисунок — широкие чёрные и белые поперечные полоски... с кем согрешила твоя проказница мама? Правильно, подползи поближе, я хочу получше рассмотреть тебя при следующей вспышке молнии... Ой!!! Плохая девочка!!! Зачем ты... укусила... меня...
Боль пронзила ногу, словно острый кинжал, и почти тотчас же возвратила моё сознание в реальный мир, одновременно заполнив душу леденящим страхом.
Господи, что я делаю одна в лесу в такую страшную грозу?! Где Баксик и ребята?! И почему каждая клетка моего тела немеет от боли? И почему сильнее всего болит нога... и почему удирает эта странная полосатая змея...
А мне становилось всё хуже и хуже с каждым мигом. Понимая, что без посторонней помощи отсюда не добраться до палаток, я из последних сил набрала в лёгкие воздуха, чтобы закричать, но лёгкие сдавило, словно железным обручем, сознание затуманилось, и, мгновенно обмякнув, я как подкошенная рухнула на мокрый мох...
Будущее для Алёны перестало существовать...
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
ЭПИЛОГ
Щенячья трагедия
Налетел вихрь, поднимая столбы воды и песка, срывая листья с деревьев, и, хохоча, словно безумный, закружил всё это месиво среди сгибающихся до земли деревьев. И вдруг раскаты грома, напоминавшие непрекращающуюся канонаду тяжёлой артиллерии, прорезал скорбный, душераздирающий вой, вой смертельно раненного зверя. На мгновение месяц, каким-то чудом пробившийся сквозь чёрные тучи, осветил страшную картину: распростёртое на траве безжизненное тело и над ним — щенка, словно умирающий волк Акелла, поющего небу свою прощальную песню.
Нет, не о себе горевал Баксик, хотя с помощью какого-то шестого или седьмого чувства понимал, что после смерти хозяйки связь, соединившая их навеки и подчинившая его судьбу её судьбе, разрушится и он умрёт. Он просил прощения за то, что не смог оправдать высокого звания и предназначения, не сумев защитить хозяйку, более того, он фактически стал причиной её смерти. Ведь, по сути, многое ли он успел сделать за свою короткую жизнь? Если разобраться, ровным счётом ничего. Да, он сохранил для Алёны друзей, не дав им расстаться в поезде; да, он учуял волшебный браслет, показал его хозяйке и заставил её первой коснуться этой бесценной вещи; да, он заставил Алёну надеть браслет в тот день, когда она чудом спаслась из водоворота... вот, собственно, и всё. Отнюдь не самые серьёзные достижения... А теперь она умерла, так и не успев познать настоящего счастья... Это он, он должен был принять на себя укус волшебной змеи, и только он должен был сейчас лежать на её месте...
