На террасе по-прежнему танцевало около десятка пар, которые почтительно остановились, завидев приближающегося именинника. Не торопясь, как полноправный хозяин торжества, Гильгамеш поднялся на дощатую площадку и повелительно кивнул музыкантам:
— Вальс.
На несколько мгновений музыка смолкла, а затем, подчиняясь желанию именинника, полились нежные звуки всем известного танца. Гильгамеш протянул Артурии руку, и та позволила обнять себя за талию. Подстраиваясь под темп, они неспешно влились в общий поток вальсирующих.
Артурия всё ещё сердилась на Гильгамеша за то, что он прогнал Мишеля, и плавный, гармоничный танец совершенно не вписывался в её настроение. Её несколько оскорбило, с какой беспечностью парень отмахнулся от её упрёков, и ей хотелось тоже чем-нибудь досадить ему. В тот момент, когда Гильгамеш шагнул вперёд, Артурия, повинуясь внутреннему импульсу, отступила резче, нежели было надо. Она стремилась сбить Гильгамеша с темпа — маленькая шалость, но, тем не менее, достаточная, чтобы поминутно портить партнёру удовольствие от танца. Однако, вопреки ожиданиям, Гильгамеш промедлил лишь долю секунды, а затем ответил таким же стремительным движением. Напрягши мышцы, девушка ускорилась ещё. Гильгамеш подстроился. Теперь для Артурии шло вращение под рукой партнёра; но вместо того, чтобы вести девушку, Гильгамеш вскинул руку настолько резко, что Артурия едва не упала. Молниеносный шаг назад, головокружительный оборот на триста шестьдесят градусов — девушка почувствовала, как надувается воздухом юбка, открывая прохладному ветру икры, и снова её талию поймала уверенная ладонь Гильгамеша. Хищная усмешка. Пронзительный изумрудный взгляд. Их танец преобразился в буйный вихрь, опасную вспышку двух вошедших в противоборство сил, и оба — и он, и она — стремились взять друг над другом верх. Артурии казалось, что даже музыка ускорилась вместе с ними. Или это лишь иллюзия взбудораженного разума? Внешний мир слился в размытую пёструю ленту, и не было возможности разобрать, что же за ней происходит. Важно было лишь одно: идти шаг в шаг, делать вдох в вдох. И не уступать. Ни миллиметра. Артурия видела, как у Гильгамеша по лбу скатывается капля пота, чувствовала, как жгуче ноют её собственные лёгкие, но ни один из них не собирался сбавлять темпа: ведь это ознаменовало бы его поражение. Переступать через боль, через себя, через 'не могу' — это как в фехтовании, когда соревнуешься в ловкости и стремительности с собственным телом. И, преследуя занебесное мастерство, в какой-то момент становишься одним пульсирующим сгустком энергии. Больше Артурия не слышала ни стука своих каблуков, ни свиста воздуха, ни даже стремительной музыки. Была только она, её неутомимое тело, и находящийся напротив Гильгамеш. Чувство свободы и радость переполнили Артурию; от сводящего с ума ощущения скорости и безграничного полёта ей захотелось смеяться. Кровь наполнилась адреналином, ударяя в голову и заставляя шуметь в висках. А дальше Артурия окончательно выпала из реальности и пришла в себя уже под оглушительный град рукоплесканий, стоя с Гильгамешем в плотном кольце восторженных зрителей. Кроме них, в кольце больше никого не было: остальные пары освободили террасу, признав не шедшею ни с чем в сравнение страстную красоту их вальса и предпочтя тоже превратиться в простых наблюдателей.
Облегчённо вздохнув, как если бы она вынырнула с большой глубины, Артурия счастливо улыбнулась, и Гильгамеш, снова подхватив её за руку, повёл её в глубь особняка. Артурия полностью поддерживала его решение: ей тоже хотелось передохнуть на одном из находящихся в зале диванчиков и, может быть, пропустить бокал холодного вина. Но стоило им углубиться в толпу, как громкий женский голос, перекрывая царящий вокруг шум, произнёс:
— Весьма похвально.
Вслед за тем на пути Гильгамеша и Артурии возникла и сама хозяйка комплимента. С самой первой секунды Артурию поразили её алые, невероятной притягательности глаза, в которых светилась такая же притягательная властность. Гостья приближалась неспешно — возможно, этому было виной обрисовывающее её длинные ноги вечернее платье, но Артурия почему-то была убеждена, что эта женщина никогда не позволяет себе спешить, считая карикатурное, неуклюжее поведение выше своего достоинства — и как будто бы не замечая вокруг себя людей. Её давящая, полная ослепительной самоуверенности аура заставляла окружающих невольно уступать ей дорогу. Женщина была немолода — первые лёгкие морщины и подкрашенные, уже теряющие цвет губы выдавали её настоящий возраст, и всё же Нинсун (а это была именно она) могла бы потягаться красотой ещё со многими девушками на этом празднике. Изящные, точёные черты лица, гибкая фигура, подчёркиваемая высоким ростом и сияющее золото волос — даже ещё в свои сорок семь лет эта женщина была способна взволновать невинно выставленной на обозрение щиколоткой немалое количество мужчин. И, как и рассказывал Артурии Гильгамеш, она была очень похожа на своего сына. Те же скулы, то же высокомерное выражение лица, те же пропорции спины, рук — Гильгамеш был буквально мужским слепком Нинсун.
— Ты наблюдала? — недовольно спросил, направляясь ей навстречу, Гильгамеш.
— Да. Это было весьма... занимательно, — усмехнулась женщина, и Артурия вздрогнула: даже снисходительные интонации были почти как у Гильгамеша.
Теперь они стояли друг напротив друга, и кровавые глаза Нинсун — весёлые, но непроницаемые — пристально изучали молодую пару.
— Здравствуй, Нинсун, — спокойно сказал ей Гильгамеш.
— И я рада тебя видеть, — эхом откликнулась ему гостья. Это была странная картина: мать и сын оценивали друг друга, как если бы всматривались в своё искажённое отражение. — Кто это рядом с тобой? Твоя девушка?
— Да, меня зовут Артурия Пендрагон. Мы с вашим сыном учились в одном Лицее, — выступила вперёд Артурия.
— Хммм! — загадочно склонила голову на бок Нинсун, как если бы впервые перестала считать Артурию частью местных декораций. — Интересно, что у вас получится. Впрочем, это будет уже не моё дело, — беззаботно добавила женщина.
— Вот именно, — надменно заметил Гильгамеш, на что Нинсун только заливисто рассмеялась.
— Весь в меня. Я тоже не люблю, когда посторонние суют нос в мои дела, — пояснила она озадаченной Артурии.
Из гущи гостей со стороны террасы к ним протолкался дворецкий Гильгамеша:
— Всё готова, госпожа Римат.
— Что ж, пойду выполнять своё обещание, — улыбнулась им женщина.
— Я на тебя рассчитываю, — серьёзно кивнул ей Гильгамеш.
И снова неуловимая метаморфоза: испарилась витающая в воздухе настороженность; из примеривающихся друг к другу хищников мать и сын преобразились в слаженно работающих партнёров. Не обронив больше ни слова и каждый следуя своей цели, они прошли мимо друг друга. Однако уже скрываемая толпой, Нинсун обернулась:
— Да, Гильгамеш: я тебе прислала небольшую сумму денег в качестве подарка. Ты уже взрослый — если мозги имеются, сам сообразишь, как ей распорядиться, — и уверенно, словно это она была хозяйка особняка, прошествовала дальше.
— А что за обещание? — полюбопытствовала Артурия, провожая Нинсун взглядом.
— Попросил её выступить с эксклюзивным концертом: толпа требует хлеба и зрелищ, — усмехнулся Гильгамеш.
— Не думала, что вы с Нинсун настолько хорошо общаетесь.
— Чисто деловые отношения, — пожал плечами парень. — То, что мы не являемся семьёй, не значит, что мы не можем общаться друг с другом как все нормальные люди. Даже наоборот.
Отношения между сыном и матерью оказались совсем не такими, как их рисовала себе Артурия. Холода между ними не было и в помине, и казалось — связывала их какая-то незримая нить. Гильгамеш, несмотря на всё своё самомнение, безусловно, питал уважение к своей яркой и властной матери. Возможно ли, что он видел в ней некий идеал для подражания? Артурия даже ощутила лёгкий укол зависти из-за того, что ей не довелось запомнить свою мать. Что касалось Нинсун, то для неё, как и описывал Гильгамеш, мир был сродни театру, и она относилась ко всему с легкомысленным интересом.
Они двинулись дальше сквозь толпу, и Артурия поймала себя на мысли, что она совершенно не представляет, куда они направляются. После танца, когда сердце в груди колотилось как бешеное и не хватало дыхания, это было не так уж и важно. Однако теперь целеустремлённость Гильгамеша, с которой он вёл Артурию, благосклонно принимая по пути поздравления гостей, вызвала у Артурии естественное любопытство. Однако, задавшись этим вопросом, девушка тут же поразилась ещё одной, казалось бы, очевидной странности:
— А где Энкиду?
Не видеть Гильгамеша рядом с другом более десяти минут было чем-то из ряда вон выходящим, и Артурии оставалось только изумляться, как она раньше не обратила на это внимание. Но, читатель тому свидетель, начало вечера было столь бурным, что ей попросту было некогда оглядеться.
— Грызёт гранит науки, — усмехнулся Гильгамеш.
— Что? В такое время? — удивилась Артурия.
— Да тут целая история произошла, пока тебя не было. Слушай, пойдём сбежим на время от этого общества? Погуляем с Раджей в парке, а заодно и об Энкиду поговорим.
— Идёт, — празднество как-никак требовало присутствия именинника, и Артурия прекрасно понимала, что концерт Нинсун был для них с Гильгамешем прекрасной возможностью побыть наедине, пока певица будет отвлекать на себя внимание. К тому же, не особо-то Артурия и интересовалась музыкой — если выбирать между певицей и живым тигром, девушка определённо склонялась в сторону последнего.
Гости уже хлынули на улицу, желая воочию засвидетельствовать живое выступление некогда гремящей на всю страну звезды, и, обогнув залу по краю, Артурия с Гильгамешем покинули празднующих. Выйдя в короткий коридор, парень, однако, не повёл девушку обратно в главный холл, а свернул в боковой проход, оканчивающийся лестницей. Очевидно, это был служебный путь — поднимаясь, они встретили слугу, несущего поднос с коктейлями, и Гильгамеш тут же прихватил пару стаканов. Прислушиваясь, как сладковатая жидкость прокатывается вниз по пищеводу, распространяя приятную прохладу, Артурия запрокинула голову и увидела, что лестница закручивается высоко-высоко вверх: наверное, она пронизывала собой весь дом. Впрочем, долго идти не пришлось: уже на второй площадке Гильгамеш открыл дверь, и Артурия оказалась на знакомом ей втором этаже. Так они и шли различными коридорами и лестницами, всё больше и больше удаляясь в противоположную часть особняка. Артурия ещё раз для себя отметила, с каким вкусом был обставлен дом. Гильгамеш, без сомнения, уделял большое внимание внешней стороне жизни, и понятие красоты для него выражалось не в строгом аскетизме, которым был пронизан весь особняк Пендрагонов, а в коллекционировании как можно большего количества изящных вещей. Девушка не могла сказать, к какой школе плетения принадлежал тот или иной гобелен или какой тип обжига применялся к выставленным в прозрачной витрине вазам, но её собственное эстетическое чутьё подсказывало, что это были образцы подлинного искусства. И по тому, как Гильгамеш поглядывал по сторонам, Артурия могла с уверенностью сказать, что предметы эти, приобретённые, возможно, немалым трудом, составляют его гордость. Впрочем, это отнюдь не означало, что Гильгамеш любил 'делиться' коллекцией с посторонними: насколько Артурия могла судить, на обозрение гостям выставлялась лишь малая часть сокровищ, тогда как всё остальное было сокрыто в глубинах особняка, как в пещере джинна.
Как оказалось, в виду многолюдности праздника, Раджа был надёжно заперт в самых дальних от гостей комнатах. Хорошо помня о том, насколько недружелюбно встретил её тигр в первый раз, Артурия была полностью согласна с этой мерой предосторожности, хоть и сочувствовала животному, которое было вынуждено коротать вечер и ночь в четырёх стенах. Впрочем, Гильгамеш тоже жил не в каморке, и его апартаменты были достаточно просторны, чтобы Раджа не чувствовал себя стеснённым. Им с Артурией пришлось даже немного поплутать, прежде чем они его отыскали. Полосатый хищник сам вышел молодым людям навстречу из-за очередной двери: чуткий слух возвестил его о приходе хозяина. В сгустившихся сумерках внимательные кошачьи глаза сверкнули, как два зелёных стекла. По белой пушистой груди, словно мазки акварели, расплывался чёрный узор, и большие, мощные лапы беззвучно ступали по тёмному паркету. Зверь с чувством потёрся о ноги Гильгамеша, получая ответную ласку, затем тщательно обнюхал Артурию, обвив её локоть длинным хвостом. Артурия отметила, что Раджа стал ещё больше — в холке он уже доходил ей до бедра, что составляло в общей сложности около восьмидесяти сантиметров. И, скорее всего, для тигра это не было пределом.
Тем временем Гильгамеш извлёк из кармана заблаговременно прихваченный поводок и прицепил его к ошейнику животного. Раджа, казалось, всё мгновенно понял и самостоятельно направился к выходу из покоев — видно, гулять ему таким образом было уже не в первой.
— Хочешь? — предложил Гильгамеш Артурии поводок. — Он всё равно сам будет выбирать дорогу, так что тебе придётся лишь следить, чтобы он кого-нибудь не покусал.
Девушка с удовольствием приняла металлическую цепочку.
Было очень тихо. Слуг в этой части особняка почти не встречалось — все они были сейчас заняты обслуживаем гостей — и вместо праздничной суеты здесь властвовали таинственные вечерние сумерки. Широкие сиреневые тени, обернувшие стены, настраивали человека на созерцательный лад, и Артурия вновь вспомнила об Эльвире, с новой силой ощутив тревогу. Сама она не могла понять, что сделала не так. Ей нужен был кто-то, кто выступил бы бесстрастным наблюдателем в их разговоре, и, раз уж ранее Гильгамеш успел показать себя хорошим психологом, Артурия поделилась своим недоумением с ним.
— Ха-ха-ха, — громко рассмеялся Гильгамеш, выслушав её рассказ. — Я не перестаю удивляться твоей способности выбирать неверные пути, моя Королева. Воистину, ты никогда не меняешься.
— Что я опять сделала не так? — холодно спросила Артурия. Ей было оскорбительно слышать, как парень потешается над её неудачами, но не могла не прислушиваться к его мнению: если рассказ вызвал со его стороны такую бурную реакцию, значит, она действительно где-то допустила серьёзную ошибку.
— Всё дело в том, что ты снова причиняешь людям боль чистотой своей души, — улыбнулся Гильгамеш. — Твоя помощь, когда Эльвиру обвинили в краже документов, произвела на неё сильное впечатление. И она до сих про не может себе простить, что так плохо к тебе относилась. Эльвира мучается этим, но, если бы ты презирала, осуждала, ненавидела её, ей было бы легче: так она, по крайней мере, могла бы считать, что искупает свою вину. Но ты своим самоотверженным всепрощением лишаешь её даже этого последнего прибежища. Ты хочешь избавить её от оков совести, но вместо этого лишь ещё надёжней закрепляешь цепь.
По мере того, как Гильгамеш говорил, Артурия бледнела. Ужас охватил её: теперь, когда всё стало на свои места, она ясно видела всю чудовищность сказанных ею слов — но было поздно. И то, с какой быстротой Гильгамеш разгадал душу Эльвиры, даже не присутствуя при их беседе, причиняло Артурии ещё больше страданий: разве не она, стремящаяся возглавить страну, должна с лёгкостью читать в сердцах людей?
