Проводимый курс вызывал недовольство интеллигенции. В марте 1964 г. 34 влиятельных деятеля польской науки и культуры обратились к премьер-министру Ю. Циранкевичу с протестом против засилья цензуры. Это обращение, озвученное радио «Свободная Европа», вызвало волну преследований и кампанию травли в СМИ. В конфликт оказались вовлечены как первые лица государства, так и выдающиеся мастера национальной культуры. Идеологи ПОРП инициировали написание ответного письма, направленного против «вмешательства радио Свободная Европа во внутренние дела Польши». С этого времени польские власти начали строже следить за контактами своих граждан с «враждебными центрами» за рубежом, что вылилось (как и в СССР, где в том же 1965 г. состоялся процесс по делу Синявского и Даниэля) в аресты ряда литераторов, уличенных в пересылке своих статей в редакцию парижского польскоязычного ежемесячника «Культура» и другие печатные органы эмиграции.
В том же 1965 г. состоялся громкий процесс над диссидентами-марксистами Я. Куронем и К. Модзелевским, распространявшими «Открытое письмо к партии», в котором они на основе экономических выкладок пророчили новую революцию, направленную против господства бюрократического партаппарата. Спустя год разгорелись страсти вокруг выступления Л. Колаковского на собрании в Варшавском университете, созванном фрондирующими студентами (в том числе будущим видным деятелем оппозиции А. Михником) в честь десятой годовщины «польского Октября». Философ заявлял, что завоевания 1956 г. попраны и страна скатывается обратно в пучину тоталитаризма. Немедленное изгнание Колаковского из партии стало поводом для двух коллективных писем в его защиту, закончившихся чисткой в учреждениях науки и культуры.
Арабо-израильский конфликт июня 1967 г. дал повод для развязывания в Польше антисемитской кампании. Ее инициаторы во главе с министром внутренних дел М. Мочаром, представители нового поколения партаппаратчиков с выраженными карьерными амбициями, часто имели за плечами опыт польского подполья времен войны, а потому за ними закрепилось определение «партизаны». Они не только проявляли демонстративное уважение к патриотическим ценностям и традициям, но акцентировали внимание общества на чуждое им «еврейское засилье» как в берутовский период, так и позже, когда многие высокопоставленные евреи оказались в стане реформаторов. Подогревая застарелую неприязнь Гомулки к тем, кто участвовал в его шельмовании в период разоблачения «правонационалистического уклона», представители этой группировки использовали в своих карьерных целях настроения лидера партии. Начало кампании положила именно речь В. Гомулки на съезде профсоюзов 19 июня 1967 г., через несколько дней после триумфальной победы Израиля над арабской коалицией. Избавление правящей элиты от «скрытых сионистов» должно было, по их замыслу, освободить места на руководящих постах для тех, кто позиционировал себя польскими патриотами. В отличие от Венгрии, Польша вступала в бурный 1968 г. в условиях углублявшегося конфликта власти с интеллигенцией и значительной частью политически активного общества.
В соседней Чехословакии коммунистической власти удалось в целом нейтрализовать влияние XX съезда КПСС и на несколько лет блокировать реформаторские тенденции. Этому способствовал страх немалой части общества перед возможным повторением в Чехословакии венгерского сценария 1956 г. При этом большие внутренние ресурсы экономически довольно развитого (хотя и все более отстававшего от западных стандартов) государства позволяли, лишь ослабив репрессивный механизм, фактически законсервировать вплоть до 1963 г. модель социализма, сложившуюся на рубеже 1940-1950-х годов. Поворот к более либеральным веяниям во внутренней (в том числе экономической) политике наметился лишь в середине 1960-х годов, а полную силу набрал к 1968 г. Приход к власти в начале 1968 г. реформаторски настроенной команды А. Дубчека положил начало масштабному движению за обновление социализма — Пражской весне.
Пражская весна 1968 г. явилась не просто конкретно-историческим феноменом, а возымела более глубокий смысл, символизируя возникновение в восточноевропейском коммунистическом движении 1960-х годов некоего творческого начала, способного придать ему новый импульс на основе симбиоза социалистических ценностей с рациональной экономикой и современными достижениями развитой демократии. Истоки этого явления восходят ко второй половине 1940-х годов, когда Чехословакия, будучи включенной в сферу влияния СССР, выпала (с вынужденным отказом от участия в плане Маршалла) из сложившейся системы европейских экономических связей, в которые была неплохо интегрирована. Радикальная перестройка всей структуры ее экономики в соответствии с ролью и местом этой страны в формирующейся новой системе хозяйственных взаимоотношений привела к торможению развития и резкому отставанию от западных стандартов в уровне жизни населения. Таким образом, будущая стагнация была генетически заложена в навязанной Чехословакии экономической модели. Именно стремление рационализировать экономику явилось исходным импульсом Пражской весны, инициаторами которой явились интеллектуалы социалистической ориентации (включая просвещенную часть партократии). Однако в отличие от соседней Венгрии, где экономическая реформа стала главным содержанием развернувшихся в 1968 г. реформаторских процессов, в Чехословакии на первый план довольно быстро вышли проблемы демократизации, плюрализации общественно-политической жизни.
Уже в первые месяцы 1968 г. коммунисты-реформаторы укрепили свои позиции во власти, особенно в сфере идеологии и массовых коммуникаций, а к середине весны и в силовых структурах. Под давлением общества, требовавшего перемен, обновленное руководство КПЧ во главе с А. Дубчеком, сменившим на этом посту А. Новотного, пошло на заметную либерализацию в идеологической и культурной политике. Фактически была упразднена цензура. Команда Дубчека, заинтересованная в ослаблении позиций контрреформаторского крыла в партийно-государственном аппарате, санкционировала публикацию в прессе разоблачительных материалов, раскрывавших причастность Новотного (до конца марта сохранявшего должность президента ЧССР) и людей из его окружения к репрессиям начала 1950-х годов. Появились дискуссионные кружки и клубы, где публично проводились альтернативные дебаты по ключевым проблемам развития страны. Бесцензурность СМИ и видимая бесконтрольность на «идеологическом фронте» резко расходились с привычными для советской партийной элиты представлениями о дозволенном в социалистической стране (тем более, что в прессе участилась критика СССР, сильно контрастировавшая с безудержным восхвалением всего советского, имевшим место в чехословацкой пропаганде 1950-х годов). Особую обеспокоенность в Кремле вызвало освобождение от своих должностей многих партийных функционеров, причем именно тех, кого считали привычными и надежными партнерами, своего рода агентами советского влияния. С марта положение в ЧССР постоянно обсуждалось на Политбюро ЦК КПСС, речь шла о кризисе власти в этой стране, утрате контроля правящей партии над ситуацией, что давало основания опасаться возможного развития событий по драматическому венгерскому варианту 1956 г., сопровождавшемуся полным сломом всей действовавшей системы государственного управления как в центре, так и на местах. 23 марта положение в Чехословакии рассматривалось на совещании лидеров компартий европейских социалистических стран в Дрездене, где А. Дубчек был подвергнут резкой критике за уступки антисоциалистическим силам. Но ситуация не изменилась. В начале апреля был обнародован программный документ КПЧ (так называемая Программа действий), расцененный в Москве как образчик современного ревизионизма, что еще более усилило озабоченность советского руководства ситуацией в Чехословакии.
Создание в течение весны — начала лета множества новых общественных организаций, постепенное превращение прессы в рупор независимого общественного мнения, процессы децентрализации в сфере местного самоуправления подрывали прежнюю монополию компартии и ее «приводных ремней» на выражение общенациональных интересов, свидетельствуя о возникновении широкого и многослойного движения в защиту реформ, о быстрой регенерации структур гражданского общества, разрушенных за годы коммунистической диктатуры. Хотя процессы обновления охватили и компартию, команда Дубчека все менее поспевала за общественным движением, идущим снизу. Даже многие реформаторски настроенные представители руководства КПЧ не были готовы отказаться от принципа руководящей роли партии и не приняли новой концепции Национального фронта, основанной на подлинном политическом плюрализме. К середине лета главной движущей силой перемен были уже не коммунисты-реформаторы, выступавшие от имени действующей власти, а независимые, внесистемные силы гражданского общества. Ширившееся с каждым месяцем многообразие форм общественно-политической активности было фактором, подталкивавшим руководство страны к реформам, и, по справедливому мнению активного участника тех событий, выдающегося интеллектуала и будущего первого президента посткоммунистической Чехословакии В. Гавела, на определенном этапе должно было стать гарантом необратимости перемен, которым могло положить конец только грубое внешнее вмешательство.
Предпринятые в середине 1960-х годов в СССР непоследовательные попытки усовершенствовать, сделать более эффективным экономический механизм (так называемые косыгинские реформы) порождали у пражских реформаторов иллюзии, что советская правящая элита (по крайней мере, ее наиболее просвещенная и прагматичная часть) смирится с чехословацким экспериментом, тем более что союзнические обязательства ЧССР не подвергались сомнению. Но иллюзии эти не оправдались. Кремлевское руководство отличалось органическим неприятием любых системных реформ, способных хотя бы в некоторой мере изменить прежний бесконтрольный характер власти верхушки КПСС, а потому оно ставило все возможные преграды на пути проникновения в СССР идей «социализма с человеческим лицом» и индоктринации ими политически активной части общества. Таким образом, именно опасения элиты КПСС за свои властные позиции в случае перенесения на советскую почву подобного рода реформ определили ее жесткую позицию в месяцы Пражской весны.
Кроме того, Л.И. Брежнев прекрасно понимал, что утрата Чехословакии в качестве союзника СССР (через провозглашение ею нейтралитета по образцу Венгрии 1956 г.) будет стоить ему по меньшей мере занимаемого поста. При выработке в Москве линии в отношении Пражской весны охранительно-идеологические соображения сосуществовали с геостратегическими, которые принимали во внимание баланс сил между СССР и США, а также ОВД и НАТО в Европе. Специфика Чехословакии заключалась в том, что, непосредственно гранича с западными странами, не только с нейтральной Австрией, но и с ФРГ, она с декабря 1945 г. не имела (в отличие от ГДР, Польши и Венгрии) на своей территории частей Советской Армии. Между тем, зная о дислокации в Баварии, в непосредственной близости от ЧССР, более 20 американских и западногерманских дивизий, руководство СССР довольно остро воспринимало оголенность «общих границ соцлагеря» на чехословацком участке. Пражская весна, воспринятая в качестве угрозы монопольной власти КПЧ, дала хороший повод и идеологическое прикрытие для ввода войск в Чехословакию в целях «заполнения бреши», выравнивания линии обороны социалистического лагеря.
Конкретные планы ввода войск на территорию Чехословакии были разработаны в Генштабе Вооруженных сил СССР уже к середине апреля. Вместе с тем на протяжении ряда месяцев в Москве параллельно прорабатывали два способа реакции на Пражскую весну — политический и силовой. После варшавской встречи лидеров пяти соцстран в середине июля, которую бойкотировали представители КПЧ, подвергнутые там заочно резкой критике за уступки «контрреволюции», все было подготовлено для военной акции, включая программные документы нового правительства. Однако акция была отложена (А. Дубчеку и его команде был дан последний шанс для обуздания «антисоциалистических сил»). Интервенционистские механизмы были снова пущены в действие во второй половине августа, с принятием соответствующего политического решения. Сложившиеся за все предшествующие десятилетия представления советской элиты об СССР как о центре мирового коммунистического движения, несущем ответственность за его единство и стабильность, в полной мере проявились при выборе способа разрешения конфликта между Москвой и пражскими реформаторами. Предпочтение было отдано силовым методам.
В качестве дополнительного фактора давления в пользу избрания Москвой силового варианта действий выступали лидеры некоторых братских партий, особенно В. Ульбрихт и В. Гомулка. В марте 1968 г. развитие событий в Польше достигло невиданного после 1956 г. накала страстей. Крайне скандальным стало снятие со сцены Национального театра спектакля по поэме корифея национальной литературы А. Мицкевича «Дзяды». Постановку обвинили в чрезмерной религиозности и антирусской тенденциозности. По Варшаве ходили слухи, будто за исключением спектакля из репертуара стоял советский посол А.Б. Аристов, что только усиливало антисоветские настроения. После дискуссий Союз польских литераторов обратился к властям с протестом против снятия спектакля. Студенты Варшавского университета провели свой митинг протеста, после жестокого разгона которого учащиеся всех вузов страны начали забастовку. К ним примкнули рабочие, мартовские волнения быстро переросли рамки студенческих выступлений, акция в защиту национальной культуры трансформировалась в массовое общепольское движение молодежи с требованием подлинной, а не декларативной демократии. Более 2700 человек были задержаны милицией. Выступавшая против косной системы молодежь смотрела с воодушевлением на пример соседней Чехословакии, на улицах вывешивались лозунги: «Польша ждет своего Дубчека» и «Нет хлеба без свободы».
В. Гомулка с подачи некоторых лиц из своего окружения воспринял взрыв недовольства как результат подрывной работы «сионистов», действующих в согласии с «враждебными центрами» за рубежом (Ватиканом, «западногерманскими реваншистами», радио «Свободная Европа», парижским журналом «Культура» и т.д.). Вследствие этого «антисионистская кампания» начала приобретать явные черты «охоты на ведьм», направленной против евреев (безотносительно их лояльности существующему строю) и фрондирующей интеллигенции. С санкции верхов в прессе открыто муссировались имена бывших высокопоставленных партфункционеров еврейского происхождения, которых называли «политическими банкротами» и обвиняли в стремлении на волне акций протеста вернуться во власть. Кадровая чистка в одной лишь Варшаве затронула более 770 человек, включая членов Политбюро и министров, ушли либо были передвинуты на менее значимые посты ранее очень влиятельные политики Э. Охаб, М. Спыхальский, А. Рапацкий, Е. Альбрехт. Чистка затронула и армию (были отправлены в отставку или запас около 2 тыс. офицеров, в том числе 17 генералов). Правда, уже в мае 1968 г. Гомулка дал задний ход «антисионистской кампании», почувствовав, что она начинает выходить из-под контроля. Был отстранен от власти ряд наиболее одиозных ее инициаторов, и в том числе неформальный вождь «партизан» М. Мочар, умело направлявший настроения первого секретаря. Он не только не был избран, вопреки ожиданиям, в Политбюро, но и потерял пост министра внутренних дел. Цензура предписала СМИ перестать указывать на национальную принадлежность лиц, участвовавших в мартовских выступлениях или снятых со своих постов. Как бы то ни было, вследствие политико-идеологической травли в 1967-1969 гг. страну покинули более 15 тыс. граждан, немалую долю среди них составили представители интеллигенции.
