— Вы ошибаетесь, дорогой месье д`Ипаррагир! Я ничего не забываю! И у меня и моей семьи есть личный счет к Конде, особенно к их сестрице де Лонгвиль! Совместными усилиями мы можем заставить Конде заплатить за все, и заплатить сполна и с процентами, так сказать!
Месье д`Ипаррагир снова надолго погрузился в молчание, и я не торопила его, рассчитывая что он примет верное решение. И я не ошиблась.
— Дорогая госпожа виконтесса, сейчас дела налаживаются, текущая прибыль стабильно возрастает. И из этой прибыли я смогу выплатить вам всю сумму, упоминаемую в этом злосчастном векселе, плюс проценты за это время, в четыре платежа, каждый по тридцать пять тысяч ливров, в марте, июне, сентябре и декабре следующего года.
— Хорошо, берите перо, бумагу и чернила, и напишите соглашение об этом. И готовьте все долговые бумаги семейки Конде, я ими займусь! А ежели они не захотят платить, мой брат выполнит свое старое обещание...
— Это какое же? — недоуменно спросил месье д`Ипаррагир.
— Когда в апреле 1653 года я направлялась в мятежный еще Бордо на переговоры с Конти, мой брат поклялся, что если со мной в городе что-то случится, даже самый мелкий неприятный пустяк, он изловит всю эту семейку Конде, мужчин посадит на кол, а герцогиню де Лонгвиль продаст в самый грязный бордель Лондона. И я передала Конти это пожелание моего брата.
— Однако! — месье д`Ипаррагир рассмеялся, а закончив хохотать, сказал спокойно — Сегодня, зная как вы и ваша семья воевали с испанцами, я ни секунды не сомневаюсь что он так бы и поступил. Возможно, с семейкой Конде так поступить следовало с самого начала, как только они появились в моем городе. Черт, а ведь я мог бы тоже так сделать... Будь я проклят, но я не подумал... когда Конде появились в Бордо они были чрезвычайно слабы, тогда все можно было бы закончить парой пистолетных выстрелов и война бы не разгорелась.... Как же я был слеп.... Господи, как же я был слеп!...
— Не ругайте себя, мы все были слепы. Никто, даже в самом кашмарном сне, не мог предположить, что победитель при Рокруа, тот, кто разогнал фронду бунтующего Парламента, сам станет мятежником.
5 августа 1653 года, после того как в Бордо утвердилась королевская власть, все погромщики были или разогнаны или арестованы, законный порядок был восстановлен. То утро мы с Элизой как всегда начали с наших традиционных фехтовальных экзерсисов во дворе странноприимного дома для паломников, под неодобрительные взгляды монашек. Но поскольку я сделала более чем щедрое пожертвование для этого дома и привезла муку на монастырские и церковные кухни, то монашки не посмели нам возражать.
Закончив наши экзерсисы и переодевшись, я намеревалась направиться в город. Еще во дворе, подходя к воротам странноприимного дома, я услышала злобный лай и вой бродячих собак, которых в Бордо развелось ужасно много. Посреди улицы, чуть в стороне от ворот странноприимного дома, стая бродячих собак крутилась возле большой закрытой плетеной корзины, пытаясь своими лапами и носами вытащить большую колючку акации, воткнутую в петлю на крышке этой корзины. Увидев меня, доставшую пистолет, собаки заскулили и отошли на несколько ярдов в сторону, но остановились в пол оборота, словно не решив еще, что им делать дальше — напасть на меня или убежать, поджав хвосты.
Я наклонилась над этой корзинкой, выдернула колючку и открыла крышку, стараясь одновременно не упускать собак из виду. В нос мне ударила ужасная тошнотворная вонь, из-за которой мои внутренности скрутило спазмом. Но я удержалась. А изнутри корзины на меня взглянули две пары детских глаз. Две пары невероятно громадных детских глаз на худых, даже изможденных, бледных и ужасно грязных, но ангельских личиках, и по этим личикам ползали громадные вши. Эти два детских личика выглядывали из вороха грязного тряпья, которое возможно когда-то было одеяльцем или пеленками. Поначалу я испугалась, я решила, что эти младенцы мертвы, и кто-то нес их так хоронить, и в ужасе я захлопнула крышку. Но перед тем как крышка корзины упала, мне показалось, что губы одного младенца едва слышно прошептали "Мама!".
Преодолевая свой страх, ужас и отвращение от вида вшей и вони, я вновь открыла крышку корзины и прикоснулась ко лбу одного из младенцев. Он был теплый, его глаза моргнули, а второй младенец чуть слышно всхлипывал, сил громко плакать у него уже не было. Я вновь закрыла крышку корзины, подхватила ее и побежала во двор странноприимного дома, побежала настолько быстро, насколько смогла с такой тяжелой ношей. Наверное, мой вид — с пистолетом в правой руке и корзиной в левой — ужаснул и Элизу и монашек, поскольку открыв ворота, они отшатнулись от меня. Вбежав во двор, я бросилась к мыльне в его дальней части, коротко приказав:
— Срочно найдите кормилицу! Принесите простыни и пеленки, если они у вас тут есть! Ну что стали как клуши? Бегом! За кормилицей!
Монашки в панике разбежались, а Элиза осталась, недоумевая от происходящего.
Я поставила корзину на землю и в считанные секунды разделась, избавившись от габита и сорочки. Отбросив одежду в сторону, я открыла корзину, достала одного младенца и избавила его от тряпок, положив его голеньким на крышку корзины, затем избавила от тряпья второго младенца. На дне корзины, кроме тряпья нашлись только две монетки — два лиарда. И больше ничего, ни записки, ни медальона, ни даже крестиков, даже самых простых, деревянных, которых обычно вырезают бедные крестьяне для себя и своих детей. Подхватив обоих младенцев на руки, я коротко скомандовала Элизе:
— Принеси мне другое платье!
Подхватив обоих малышей, я отнесла их в мыльню и положила на теплую скамью. Затем вернулась, схватила корзину с тряпьем и закинула все это в печь, на которой греют воду для мыльни.
Вернувшись, я принялась отмывать младенцев. Это не очень удобно, но я справилась. Младенцы как младенцы. Мальчик и девочка, очень похожие друг на друга. Двойня. Им примерно месяца четыре от роду. Или больше, но тогда уж очень они тощие. Да, точно больше, просто они изможденные от недоедания.
Элиза выполнила мой приказ, принесла мне другую одежду и закатала рукава, готовясь принять вымытых малышей. Монашки принесли простыни, и приняв из моих рук отмытых и чистых младенцев, вытерли их и запеленали. Я вымылась сама, с помощью Элизы я проверила свою прическу — слава Богу, я не подцепила вшей, затем тоже вытерлась простынею принесенной монашками, и оделась.
— Ваша милость, ваш габит не требуется жечь, он чистый, но мы его еще прокипятим, и вшей в нем не будет. Я уже бросила его в чан для кипячения. Кормилицу скоро приведут, вы не волнуйтесь. И детишки эти у нас не первые. К нам на порог младенцев нередко подбрасывают, так что мы к этому привыкли и знаем что делать. Но вот таких как эти, столь запущенных и грязных я за всю жизнь не видела, хотя брошенных младенцев повидала больше, чем бы мне того хотелось. И что бы бродячие псы над брошенными младенцами выли, такого тоже еще не было. Но вы все правильно сделали, что их подобрали и вымыли.
Тем временем монашки привели кормилицу — женщину лет двадцати пяти, некогда статную, а сейчас изрядно исхудавшую, уж очень ее платье было просторным.
— У тебя действительно есть молоко? — я усомнилась, — Двух младенцев накормишь?
— Да, ваша милость, накормлю, не сомневайтесь.
Малыши жадно присосались к ее грудям, и хотя они ели не очень долго, их личики перестали быть бледно-серыми, слегка порозовели, и малыши быстро уснули.
Оправив свое платье, кормилица сказала:
— Мне бы и самой поесть, ваша милость, тогда и молока больше будет. А то ведь уже пару дней и маковой росинки не было.
— Накормить! Живо! — скомандовала я монашкам, — Все что есть, хлеб, хамон, сыр, овощи, масло, яйца, немного вина тоже ей не помешает. Все что я привезла!
— Сейчас, сейчас, ваша милость! — засуетились монашки, — Только вам бы в трапезную пройти. А с малышами что прикажете сделать?
— Пока уложите их в моей комнате.
Кормилица ела жадно. Они и понятно, в Бордо бедняки давно голодают. Она попыталась спрятать в свой фартук половину каравая и кусок сыра. Я это заметила и спросила:
— Тебя как зовут? Хлеб детям берешь? Муж есть?
— Меня зовут Жо, Жозефин. Да, я хлеб беру детям. Трое их у меня, мал мала меньше, голодные они. А хлеба в Бордо сейчас ни за какие деньги не купишь, да нет у меня больше денег. Младшая доченька в январе родилась. А муж... Даже не знаю. Моряк он у меня. Пропал еще перед Рождеством...
— Понятно. Грамоту разумеешь?
— Да, ваша милость, разумею, и читать и писать умею.
— Тогда вот что, как поешь, или домой, забирай детей и приходи с ними сюда. Дом запри, а в доме оставь мужу записку "Поступила в услужение к баронессе де Монфланкен. Дети со мной в ее поместье". Мое поместье не так уж и далеко от Бордо. Завтра или послезавтра я возвращаюсь к себе и заберу с собой и этих малышей и тебя с твоими детьми. Когда твой муж вернется, а поскольку война закончилась, то все кто жив, раньше или позже вернуться домой, он прочитает ее и тебя найдет. Будешь у меня служить, и детей твоих пристрою. А теперь держи!
Я положила на стол перед Жо кошель с деньгами, который всегда беру для мелких расходов, в нем оставалось еще почти пятьдесят ливров серебром и немного медью.
— Хорошо ваша милость, я все сделаю, вы не пожалеете.
Тут в трапезную вошла еще одна монашка и доложила:
— Ваша милость, госпожа виконтесса, мы поставили в вашей комнате еще одну кровать и уложили на ней малышей. Они пока спят, но думаю, что скоро проснутся, и вновь будут хотеть есть.
— Виконтесса? Какая? Неужели та самая виконтесса, что привезла хлеб и выгнала проклятых испанцев? Это вы, ваша милость?
И видя кивающих монашек, окружающих нас, кормилица сначала подскочила, а затем рухнула на колени, и плача попробовала поцеловать край моего платья.
— Мы все молимся за вас, вы наша спасительница! Я ведь и не чаяла вас встретить, я только слышала о вас в городе...
— Но..., Жозефин, не надо, встань и поторопись сбегать за детьми, приводи их сюда, тут их нормально накормишь. Торопись, малыши тоже скоро захотят есть.
— Да, да, ваша милость, я сейчас, я бегом!..
Жозефин ушла и через полчаса вернулась, приведя двоих детей и держа еще одного младенца на руках. Дети как дети, ухоженные, чистенькие, только худые очень. Но это понятно, мать заботится о них изо всех сил, сколько их ей хватает, но бедняки в Бордо давно голодают. Старшая девочка и мальчик несли с собой узелки с вещами.
Пока монашки кормили этих голодных детей, проснулись младенцы, и Жо ушла их кормить.
А я все сидела у стола в трапезной и никак не могла успокоиться. Я видела ужасы войны, кошмарные ужасы, и видела их много раз. Я видела убитых. Много. И я сама многих убила. Очень многих. Я оставила после себя горы трупов захватчиков и изменников. Я видела как стаи голодных волков и бродячих собак глодали эти трупы. Но я вовсе не считала это ужасом. Потому что это были трупы взрослых мужчин, которые пришли на мою землю, грабить, насиловать и убивать. За что они и были моими людьми, и мною лично, убиты. Потому что хороший враг — это только мертвый враг.
Я помнила рассказ моих родителей о том, что в Ла Рошели, за время осады из двадцати восьми тысяч жителей города погибло более двадцати трех тысяч от голода и цинги. Из семи тысяч англичан, союзников ла-рошельцев, погибло более четырех тысяч. Велики были потери и королевской армии, в основном от эпидемий зимой 1627-1628 годов.
Я помню рассказ отца:
— Когда Ла Рошель сдалась, и мы входили в город, первое что я увидел под ее стенами были тысячи и тысячи не погребенных мертвых тел, в основном женских и детских. Частично высохших и истлевших, частично расклеванных чайками и обглоданных дикими животными. Женщины Ла Рошели, забрав детей ушли из города, дабы весь хлеб в городе достался мужчинам и они могли сражаться. Они решили сдаться на милость монарха, они надеялись на милосердие короля и Ришелье и молили о нем. Но жестокосердные правители не выпустили их, и эти женщины и дети умерли от голода на гласисе крепости. После того, как мы похоронили их всех, я подал в отставку, сказав Ришелье: "Ваше Преосвященство, я готов драться с испанцами или англичанами или германцами столько, сколько потребуется для победы Франции. Но я больше не хочу быть убийцей француженок! Я подаю в отставку!" И не я один тогда поступил точно так же. Роту мушкетеров после Ла Рошели пришлось формировать заново. Я был уверен, что Ришелье нас повесит за это, обвинив в дезертирстве. Но нет, нам разрешили уйти. Вероятно, Ришелье тоже осознал, что так нельзя...
Помня о трагедии Ла Рошели, я сделала все, что смогла, дабы осады Бордо не было, и трагедия не повторилась. Потому моя совесть чиста. Но все же, все же, все же...
(https://www.youtube.com/watch?v=fgD_TXtffUo )
А эта апокалитическая картина, эти смотрящие мне в душу две пары глаз умирающих от голода младенцев, над которыми кружат голодные бродячие псы, намеревающиеся сожрать этих младенцев — это самый ужасный кошмар, который я видела в своей жизни. Вид этих детских глаз, молящих о спасении и укоряющих одновременно, навсегда запечатлелся в моем сердце. Иногда эти детские глаза мне снятся, и тогда я просыпаюсь в холодном поту, с громадным трудом стараясь утихомирить бешеный стук моего сердца.
Ремарка на полях манускрипта другими чернилами:
"Эта корзина и Их глаза, глядящие мне в душу, снятся мне до сих пор. И это несмотря на то, что эти младенцы, ставшие моими детьми, давно выросли, и у них уже родились мои внуки. Но я все еще не могу набраться храбрости и рассказать им их историю."
Видя мое состояние, Элиза ушла на кухню, сварила кофе и принесла мне, щедро плеснув нашего арманьяка в большую чашку с кофе. Я выпила этот кофе не почувствовав его вкус, но мне немного полегчало. Хотя заниматься делами я сегодня уже не могу. Я не могу понять, почему я так поступила. Ведь я могла просто закричать, позвать монашек, и они бы сами обиходили этих малышей, и мне не пришлось бы самой все это делать — самой отмывать младенцев от грязи и вшей, жечь это кошмарное тряпье, кричать на монашек и мою верную подругу Элизу, что бы они торопились. Хотя они и так были весьма и весьма расторопны. Я могла сразу просто и спокойно приказать, и мой приказ был бы выполнен со всем тщанием. Я пошла бы заниматься теми делами, которыми я и планировала заняться — восстановлением своей торговли. Но я ввязалась во все это. Я наорала на подругу и на монашек. Я не знаю, что со мной произошло, я не могу понять свой поступок. Наверное, это взорвалась моя совесть, которой требовалась компенсация за ужасные и кровавые годы этой войны? Не знаю, я не могу решить.
Возможно все дело в том, в чем я боюсь признаться самой себе — после того как моя младшенькая, моя дочурка Николетта родилась намного раньше чем это предусматривает Природа, я больше не могу иметь детей. И потому вид этих несчастных младенцев, брошенных умирать, так на меня подействовал? Я не знаю, у меня нет ответа...
