В чёрных глазах Катрин не было ни тени раскаяния или жалости. Только жгучая боль разбитого сердца и ярость.
— Я отомстила человеку, который меня предал. И убрала с дороги девку, которая посмела встать на моём пути. И если ты собираешься бросать в меня камни, то сначала подумай, что бы ты сделала на моём месте?
Герцогиня де Монпасье не зря считалась умнейшей женщиной своего времени. Она благоразумно открыла подруге только половину правды. Как говорится, если хочешь, чтобы тебе поверили, в бочку вранья добавь крупицу правду. Екатерина-Мария добавила больше. Она скрыла от Регины истинную причину смерти Гийома. Нет, историю с проституткой она не придумывала, поскольку действительно застала любовника в обществе красотки с улицы Глатиньи. Но ревновать провинциального дворянчика к уличной девке было ниже достоинства гордой дочери Гизов. Приятного, конечно, мало, но обычно она — да и не только она, такой уж был весь этот легкомысленный и любвеобильный век! — не придавала подобным шалостям большого значения. Тем более, что сама никогда не отличалась постоянством и добродетельным нравом. И кто знает, сколько лет продолжалась бы её бурная связь с капитаном рейтаров, если бы Гийом на свою беду не оказался слишком любопытен и предан своему королю...
Откровенно говоря, во всём была виновата сама Екатерина-Мария. Это она забыла перепрятать письмо испанского премьер-министра — как сунула его в корсаж ещё в Лувре, где его тайно передал ей доверенный человек испанцев, так и оставила там, по возвращении домой до кабинета она дойти не успела по той простой причине, что в переулке возле дома её ждал Гийом. И они сразу поднялись в спальню, а там уже, ясное дело, Катрин забыла про всё на свете. Утром Гийом проснулся раньше и совершенно случайно наткнулся на выпавший из платья листок бумаги. В недобрый час пришла ему, обычно не любопытному человеку, мысль поднять этот листок. А потом словно сам дьявол нашептал его развернуть.
А в письме том были очень интересные вещи. В частности, что Франция должна быть католической и Генрих Наваррский не более чем отвлекающий маневр для Валуа, а графиня де Ренель — орудие в руках Гизов. У Лотарингской ветви и испанского короля были свои планы на французский трон и гугенотам в новой Франции места не было.
Гийом не мог поверить собственным глазам. Он снова и снова перечитывал это письмо, чувствуя, как пол из-под ног начинает уплывать. В это время проснулась Екатерина-Мария и увидев застывшее лицо Гийома, склонившегося над бумагой, мгновенно всё поняла.
— Отдай письмо и забудь про него раз и навсегда. Ты ничего не видел, — спокойно и холодно отчеканила герцогиня.
Гийом отбросил листок от себя, словно всё это время держал в руках скорпиона, и не скрывая брезгливого выражения лица, произнёс:
— Ты страшный человек. Ты не женщина — ты чудовище. Бессердечное и глупое.
— Что?! — больше всего поразило Екатерину-Марию обвинение в глупости, всё остальное она пропустила мимо ушей, ибо слышала подобное в свой адрес уже не раз.
— Зачем тебе всё это? — он кивнул на злосчастное письмо. — Чего тебе не хватает? Ты богата, красива, ты можешь получить всё, что захочешь. И я действительно любил тебя и восхищался твоим умом, твоим великодушием, твоей отчаянно дерзостью и смелостью. А ты всё это время играла мной, играла даже Региной. Но однажды ты потеряешь её дружбу так же, как сейчас потеряла мою любовь. И что тогда у тебя останется?
Герцогиня смотрела на него, не в силах произнести ни слова, и чёрные глаза её казались двумя глубокими ямами на стремительно бледнеющем лице. И Гийом вдруг как-то сразу увидел, что она уже не молода и далеко не так красива, как ему раньше казалось, что вокруг её тонких губ давно легли горькие глубокие складки, а лицо без притираний и помады похоже на застывшую бесцветную маску. Жалость и грусть на долю секунды отразились в его глазах, окаймлённых девичьими ресницами, и то, что герцогиня это поняла, стало для него смертным приговором. Впрочем, у него ещё был шанс спастись, если бы он не сказал неосторожно:
— Ни я, ни тем паче мой король не будем отныне послушными игрушками в ваших руках, ваша светлость. Графине де Ренель я ничего не буду говорить, её сиятельство сама скоро во всём разберётся. К тому же Бюсси вернулся, а ему заморочить голову очень сложно. Думаю, ему не понравится то, что его сестра участвует в ваших интригах. Прошу прощения, ваша светлость, но я не могу более оставаться в вашем доме.
Он учтиво поклонился и вышел.
Екатерина-Мария не рассказала об этом даже братьям. Это был её просчёт, а значит, исправлять всё нужно было самой. И как можно быстрее. Кроме того, где-то глубоко в душе едва теплилась надежда на то, что Гийом одумается. К полудню Екатерина-Мария уже убедила себя в том, что юноша просто погорячился и, не подумав, наговорил лишнего. Не исключено, что он сам уже пожалел о своём поступке. Из них двоих она была старше, опытнее, мудрее и сильнее. Следовательно, делать первый шаг к исправлению ситуации надлежало ей. И вечером, накинув длинный плащ с глухим капюшоном, герцогиня отправилась к своему провинившемуся любовнику.
Ни одной живой душе Екатерина-Мария не призналась бы, что юный капитан рейтаров со своими длинными ресницами и тихим голосом занимал в её сердце гораздо больше места, чем следовало. И она до последнего цеплялась за хрупкую надежду на то, что сможет найти нужные слова и убедить Гийома в своей правоте.
Но всё оказалось напрасным. Гийом не ждал её. Он искал утешения в бутылке вина и объятьях молоденькой, вульгарно накрашенной и растрёпанной уличной девки. И пока Екатерина-Мария, уподобившись жене Лота, стояла в дверях, обнаглевший от выпитого вина и разочарования юноша крикнул ей в лицо те самые слова о женском коварстве и тому подобное, которые сейчас она повторила Регине.
Герцогиня была сильной женщиной. А жизнь при дворе сделала её жёсткой и предусмотрительной. Она швырнула под ноги Гийому кошелёк с золотыми монетами и молча вышла из комнаты. Расчёт оказался верным. Даже если бы рядом с юношей не было жадной до денег девки, он всё равно взял бы в руки изящную парчовую безделицу хотя бы для того, чтоб вернуть герцогине её то ли прощальный подарок, то ли плату за былые заслуги. Но Жакетта-Жанетта проворно выхватила кошелёк из рук Гийома, путаясь в шнурках, развязала его, высыпала монеты на разорённую постель. Пересчитала и сверкнула обрадовано чёрными глазами. Щедрость герцогини границ не знала. Напоследок она оставила незадачливому любовнику кругленькую сумму. Среди золотых экю блестел перстенёк с изумрудом. Видимо, на память...
Отлично зная нрав Регины, Екатерина-Мария рассказала ей только половину правды, другую половину утаила, а вместо неё сочинила душещипательную историю о трогательной любви молодого дворянина к падшей женщине. Она знала, что Регина скорее поймёт убийство из ревности, нежели политическую подоплёку. Стоило ей предложить Регине встать на её место, как девушка отчётливо вспомнила вчерашнюю сцену у камина: Луи с Анной Лаварден мило щебечут и рука графа то и дело касается талии юной вдовушки. Будь её воля, Регина живьём содрала бы с Анны кожу. Одними ногтями. И бросила бы окровавленные останки соперницы в котёл с кипящим маслом. Так что Екатерина-Мария в её глазах в каком-то смысле проявила своеобразное милосердие.
— Молчишь? И больше меня не обвиняешь? — с изрядной долей яда поинтересовалась герцогиня. — Представила своего Филиппа в объятьях Марго Валуа? То-то же. Легко быть справедливой и милосердной, когда дело не касается твоих врагов. Легче только любить покойников. Эти точно никогда не изменят. И помнишь почему-то всегда только хорошее. Мой покойный муж, к примеру, сейчас представляется мне идеалом мужчины. Диана де Пуатье тоже до смертного одра оплакивала своего коронованного любовника, так неудачно выступившего на турнире.
Первая волна ужаса прошла и на её место пришло сочувствие. А потом в голосе её просочилось любопытство:
— А как ты это сделала?
Герцогиня восторженно хлопнула в ладоши:
— Я ждала от тебя именно этого вопроса! Кошелёк. Сегодня утром я послала своему неверному возлюбленному увесистый кошелёк золотых экю, письмо и скромное золотое кольцо с фальшивым изумрудом для его "невесты". Какая невеста, такой и изумруд, так что не надо обвинять меня ещё и в жадности. Прекрасно зная плачевное состояние его финансов и то, что на первое время его "молодой семье" будет не на что жить, и в знак своего прощения я вручила ему сей прощальный дар. Вернувшийся слуга сказал, что Гийом был сражён наповал моим великодушием и рыдал от избытка чувств. От стыда, значит. Деньги, однако, принять не постыдился. И колечко его Жанетта-Жакетта тут же нацепила. А я ведь дала им шанс. Мог бы проявить характер и всё вернуть назад. Гордо отречься от подачки. Ан нет! Всё-таки плебейскую кровь трудно перешибить в человеке. Ни один из Гизов или Клермонов, или Монтгомери не принял бы денег от брошенной любовницы, ни при каких обстоятельствах!
— Кольцо и кошелёк?
— Угадала. Кольцо с незаметным изъяном — одна из лапок, держащих камень, немного царапает кожу. И яд, которым я обработала колечко, попадает в кровь. Кошелёк тоже пропитан ядом, правда, другим, действующим через поры кожи. Гийом умрёт первым, так что Жанетта-Жакетта успеет оплакать его и вернуться к своему ремеслу. Ненадолго. Но я не настолько жестока, как многие говорят. Их кончина будет лёгкой. Мне их мучения не нужны, мне нужна их смерть.
— А если твой эксперимент не получится? — Регине, конечно, было жаль Гийома, но подруга была дороже, а природное любопытство — сильнее.
— Что значит — не получится?
— Ну-у...вдруг ты неправильно составила яд?
Герцогиня пренебрежительно пожала плечом:
— Значит, кому-то из них повезло. Повторяться я не люблю, а от сифилиса они всегда успеют сгнить. Этот алхимик не ошибается.
— Катрин, я не хочу бередить твои раны, но скажи, неужели тебе совсем его не жалко?
Она молчала долго, раздумывала, сказать ли тяжелую правду и выдать себя с головой или продолжать бесполезную браваду. Но какой бы сильной и циничной она ни была, ей вдруг отчаянно захотелось выплеснуть хоть каплю горечи, разъедавшей её сердце. И юная графиня была, как ни странно, единственным человеком, перед которым она могла пусть на одну единственную краткую минуту оказаться слабой.
— Мне жаль его. Безумно жаль. Он был единственным, кого я любила. Я была с ним просто счастливой женщиной и думала, что так будет всегда. Мне и в голову не приходило, что я не смогу его удержать.
Жалость, отразившаяся в глаза Регины, подействовала, как ушат холодной воды, и Екатерина-Мария закончила торопливой импровизацией:
— Знаешь, я почти простила ему измену. Я простила бы ему даже эту плебейскую мелочность и пусть жил бы со своей девкой. А знаешь ли ты, какого это — заживо гнить от сифилиса? Ты видела, во что превратила эта болезнь маркизу де Сент-Эньян? Её все называют старой маркизой, а ведь она всего на несколько лет старше меня.
— Не может быть, — охнула потрясенная Регина, которая всегда считала, что ссохшаяся, сгорбленная, с проваленным носом и беззубым ртом, дурно пахнущая маркиза — ровесница её прабабки.
— Может. Её заразил муж много лет назад. По-твоему, я должна была позволить Гийому превратиться в такую же безобразную развалину? Обречь на эту казнь его будущих детей? Могу поклясться, умирая, он будет мне только благодарен. За всё.
Регина беззвучно плакала. Плакала за себя и за подругу, потому что герцогиня Монпасье не умела этого с детства. Графиня оплакивала сейчас разбитую любовь Катрин, несчастливую судьбу Гийома и, заранее, его смерть. Она не ошиблась на сей счет — юноша с ресницами небывалой красоты умер вечером. Просто заснул за столом и больше не проснулся. Его любовница умерла в борделе через месяц, корчась от нестерпимого зуда под кожей и ломоты в костях, уже съедаемых неизлечимой болезнью (герцогиня и тут слукавила, говоря, что не хочет ничьих страданий).
Герцог Майенн, конечно же, не нашёл более подходящего времени для визита к сестре. Герцогиня была поглощена задушевным разговором с графиней де Ренель — которую Шарль, собственно, и надеялся там застать, — и решительно не желала присутствовать при сцене их объяснений.
— Ну вот, сейчас в этом доме разобьётся сердце ещё одного Гиза, — вздохнула она в ответ на приветствие Шарля.
Герцог вопросительно посмотрел на Регину. Она опустила глаза, но поспешность, с которой это было сделано, сказала ему многое.
— Бюсси против? — заранее зная ответ, спросил он.
— Да. Но это ещё не всё. Вчера он благословил мой брак с Филиппом.
Сказав это, Регина невольно прикрыла глаза, ожидая очередной вспышки ревности.
Но, к её великому удивлению, новость Шарль воспринял до обидного спокойно:
— Этого и следовало ожидать. Не скажу, что для меня это неожиданность. Я всегда знал, да что там скрывать, все всегда знали, что ты рано или поздно станешь графиней де Лорж.
— Все, кроме меня? — ахнула Регина и хотела возмутиться, но Шарль её перебил.
— И ты сама это знала. Ну, признайся хотя бы сейчас сама себе, что одного Филиппа ты всегда, с первого дня, воспринимала, как своего будущего мужа, и относилась к нему, как к своей собственности. Конечно, заслуга твоего брата в этом деле велика. Что поделать, я смирился.
Обе подруги, не сговариваясь, с подозрением уставились на рассудительного Майенна. И облегчённо вздохнули, когда он сверкнул нахальной улыбкой:
— Но я не сдался! Конечно, Филипп мне друг и мы с ним всё давно решили без ваших женских советов, НО, — Шарль назидательно поднял указательный палец, — место любовника остаётся за мной. И не надо сейчас возмущённо кудахтать и рассказывать мне о супружеской верности! Когда вам, моя прекрасная графиня, наскучит в Бордо и вы сорвётесь на недельку в Париж, вам не избежать моих объятий. Уж поверьте, я слишком хорошо знаю женщин.
По своему обыкновению, Шарль Майенн говорил то, что действительно думал. Его вполне устраивало место любовника. Быть мужем несравненной графини де Ренель было весьма хлопотным и неблагодарным делом, как он справедливо полагал. Да, он был влюблён в неё и нисколько этого не скрывал. Но он нисколько не заблуждался на сей счёт: божественные любовницы почти никогда не становятся примерными жёнами, а Регина принадлежала именно к этому типу женщин. В любом случае, Шарль не считал себя способным удержать в руках райскую птицу, пусть Филипп обжигает себе руки и подставляет под удар сердце.
Регина растерялась: она не знала, то ли ей радоваться тому, что не пришлось объясняться с герцогом, то ли обижаться на то, что его нисколько не задел её окончательный выбор. Очень хотелось обидеться, но это выглядело бы смешно, так что пришлось согласиться с Шарлем.
— Вам что, вы-то между собой договорились, — нахмурилась герцогиня Монпасье, — а вот кто будет объяснять кардиналу Лотарингскому, по какой причине придётся вносить изменения в первоначальный план. Этьен может остыть к прекрасной графине, когда она станет супругой де Лоржа и справедливо возложит миссию отмщения за её честь на законного мужа. И что мы тогда будем делать? Кардинал только-только убедил иезуита в том, что папа ведёт Церковь не тем путем, что он служит антихристу. Папа и его окружение забыли своё предназначение, они одержимы алчностью, похотью, властолюбием и прочее-прочее, а рыба, как известно, гниёт с головы. Завтра уже будет готово подложное письмо и как только нам удастся получить печать главы парижского отделения ордена иезуитов, Этьен отправится в Рим, якобы с тайной депешей для самого папы.
