И, скрепя сердце, Паштет гусиным пером отчаянно подмахнул текст, — как раз последним, под целой кучей разномастных крестиков, среди которых совершенно терялся пяток подписей, из чего сделал вывод, что грамотных тут едва ли десятая часть.
После этого, хауптманн и новоиспеченный мушкетер вышли из шатра, Геринг окликнул находившихся неподалеку солдат, не всех, а кто поблизости оказался и был пойман, велел найти знаменщика и развернуть ротное знамя.
Всего собрал их с десяток, откуда -то притащили несколько копий, составив их на манер ворот — и Пауль фон Шпицберген прошел сквозь них торжественным маршем. Развернутая линялая тряпка на палке, как понял Паша, явно и была ротным знаменем. Типовой ритуал, похоже — кнехта проводят через ворота, сделанные из копий, вводят в мир суровых воинов. Дальше Паштет повторил за капитаном не вполне понятный текст, как выходило из через пень — колоду получившегося перевода — что-то типа присяги. Он поклялся в верности товарищам, командиру, квартирмейстеру, святой церкви, ну и богу, разумеется.
Потом было не так понятно, но вроде бы поле боя покидать было нельзя, пока стоит ротный стяг, за это явно по грозному тону хауптмана полагалось какое-то злое наказание, еще что-то про храбрость и доблесть и какие -то слова, по отдельности понятные, но вместе совершенно не складывавшиеся в ясный текст. Паштет уже и рукой мысленно махнул, повторял торжественно и механически. Вот, что сказал хауптманн про то, что и жаловаться на несоблюдение договора воины могут только поодиночке и только за себя — это почему-то сообразил. Подошедший Маннергейм дал новобранцу стакан пива и Паша его выпил. Весьма так себе пиво оказалось, надо заметить.
Столпившиеся вокруг солдаты трижды гаркнули "Хох", после чего некоторые из них подошли, пожали руку лекаря своими лапищами, сказали несколько добрых слов, и предложили проставиться. Видимо они рассчитывали на возможное возлияние в интимной обстановке, но новоиспеченного зольдата забрал Маннергейм, обломилась мушкетерам бесплатная выпивка.
Разочарованные камарады, бурча под нос, стали расходиться, но Паша сообразил им крикнуть в спины, что пока они лечатся — лучше не пить, а вот после успешного лечения можно будет и устроить пирушку. Это больше понравилось воякам, хотя коварный Паштет сообразил не брать на себя все расходы.
В шатре командира Геринг уточнил еще раз, как собирается лечить этих пройдох бестолковых герр доктор, потом недовольным тоном приказал квартирмейстеру готовиться к переезду на новое место. Тот кивнул. А новодельный мушкетер получил распоряжение идти к канониру Хассе и если тот согласится взять новичка в пушкари — вернуться и подписать допсоглашение, что даст лекарю дополнительную долю в жалованьи. Паша порадовал Германа молодецким рявканьем "Цу бефель!", что определенно было ново в германских войсках и отправился искать пушечных дел мастера, соображая по дороге, что договор явно самописный, типового нет, сочиняет его всякий командир под себя. Общее-то было написано, но можно и изменять в лучшую или худшую сторону. Знать бы еще — как оно лучше. Но тут оставалось только скрестить пальцы на удачу.
Пушкаря найти оказалось просто — и как ни странно, был он в обозе, там, где стояли телеги со всякими мешками. Телег было много, порядка сорока, что здорово удивило попаданца, как-то он считал, что мушкетеры не тащили за собой столько груза.
Как ни вертел головой Паша, но ничего похожего на пушки не увидел. А первый же обозник в сильно потрепанном кожаном камзоле, что-то чинивший здоровенной иглой с не менее здоровенной ниткой и оказался искомым канониром. Посмотрел хмуро, но на приветствие все же ответил кивком головы. Паша внимательно осмотрел возможного сослуживца и начальника. Пожилой, лет сорока с хвостиком и какой-то весь такой — матерый, напоминавший почему-то в первую голову кабана — с седой щетиной на башке, грубоватым лицом и кряжистостью. Видно было, что мужик — не из бедняков, но видал и лучшие времена. Держался солидно, уверенно и этим как-то подкупал. И пахло от него добротно — дегтем.
Что в нем очень понравилось Паштету — так это то, что наречие немца им понималось значительно легче, чем словесы остальных сослуживцев, если и не хохдойч, то где-то близко. Пушкарь тоже явно понимал, что говорит Паша, хотя несколько раз в беседе Павел и прокололся, употребив словечки явно из будущих веков, которые канонир, естественно, не понял.
Свою пушку показывать Хассе взялся неохотно и скоро попаданец понял — почему.
Короткий железный или из чего-то похожего не то нелепый бочонок, не то короткая труба, даже скорее — все же труба, склепанная из полосок вдоль и скрепленная кольцами поперек производила самое жалкое впечатление. И рядом, тут же в телеге лежали колеса и грубо сколоченный лафет. Конструктор из детства, только детальки весят люто.
— Не выглядит надежно — заметил Паша.
— Точно — кивнул Хассе и выжидательно поглядел на претендента в расчет.
— Выстрелов пять выдержит?
— Обидное сказал слово. Уверен, даже на пару десятков хватит — усмехнулся хитро пушкарь.
— А потом — бах? — уточнил пунктуальный и дотошный Паша.
— Вполне вероятно — неожиданно вежливо для своего грубого облика ответил канонир.
— Ты не боишься?
— А ты? Ты только что вступил в роту пехотинцев. Нас перемешают с грязью в первом же бою — захохотал Хассе. Смех делал его куда симпатичнее.
Это было не лишено основания, действительно, не один ли черт. Паштет помнил что жалованья пушкарям идет больше, чем пехоте. И попросился в пушкари. Канонир осмотрел пристально мужественную фигуру претендента, потом спросил — имел ли тот раньше дела с артиллерией?
Нельзя сказать, что Паша блеснул на этом импровизированном экзамене в непойми каком году и непойми в каком месте — но в целом Хассе остался доволен. Новичок явно понимал, как собирать из деталей орудие, как им пользоваться и, в общем, произвел на канонира нужное впечатление. Кроме того, наличие в расчете еще одного человека хоть и немного, но все же увеличивало и долю самого пушечных дел мастера.
Пергамент у капитана пополнился еще одной подписью Паши и когда через несколько дней состояние у больной публики и впрямь улучшилось, новичок в роте прижился более — менее и даже приобрел некоторый авторитет.
Глава шестнадцатая. Пушкари — компаньоны.
За это время несколькими подзатыльниками господину фон Шпицбергену удалось вколотить в своего слугу начатки гигиены, во всяком случае руки у того уже иногда обмывались водой, в общем — внедрение знаний в массы проходило успешно. Самому Паше выдавать подзатыльники пацану не очень нравилось, но куда деваться. Не быть же нелепым доном. Мужик сказал — значит так и должно быть! К слову, немцы теперь даже в организованный сортир ходили без жестоких репрессий, хотя и ворчали на подавляемую свободу самовыражения везде где захотелось. И еще повезло, что никто не подох из пациентов, чего лекарь всерьез опасался.
Теперь так же остро, как тогда в лесу почуялась Паше беззащитность одного человека перед всем миром, где опора и защита только от своих, да еще везло местным — в Бога они верили истово. Понятный момент, когда знаешь, что ни полиции тут, ни скорой помощи, ни даже поликлиники, а все зачастую решается тем — успеешь ты унести ноги от беды в прямом смысле слова — или нет. А зачастую беды были такими, что и бежать некуда. Так что свалившийся на роту лекарь был для войска подарком божиим.
Хауптман явно порадовался тому, что рота стала здороветь, приказал готовиться к походу. Как понял Паша — должен был проходить смотр войска московитов, куда надо было обязательно попасть. После этого рота Геринга получила бы назначение в какой— либо московитский город, где и несла бы в сытости и безделии, а главное — в полной безопасности гарнизонную службу. Паштет поразился тому, что простоватые с виду наемники оказались теми еще хитрецами. Теперь он больше общался с канониром, заодно стараясь входить в курс дела.
— Это не пушка, это — дерьмо (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь) — сказал пушечных дел мастер о своем оружии, а потом пояснил, что без этой дряни не удастся попасть в список пушечного наряда у московитов, потому и сперли у отряда нерасторопных шведов это старье как раз перед отплытием в Рутению. Колеса взяли от телеги, лафет смастерили сами абы как. Главное — пройти московитский смотр и быть внесенными в реестр. Дальше можно будет эту дурную железяку продать, выручив какие-нито гроши, а московиты сами дадут нормальную пушку из бронзы, то ли свою, то ли из трофеев. А впрочем, это не столь важно, чья там будет пушка, сами московиты льют вполне приличные стволы, есть у них большая кузница в Москве, две сотни работников там, как слышал Хассе.
Сам пушкарь намеревался осесть тут, в Московии, ему тут понравилось. Это сильно удивило Пашу, который привык к тому, что в том, покинутом им обществе наоборот рвались уехать в цивилизованную Европу или Штаты, хоть чучелком и жить там на велфере хотя бы. А тут — наоборот, в каждом городке у русов — живут иностранцы, едут сюда охотно, в Москве так и колония здоровенная была, район целый, до прошлого года только больше и больше становился. В прошлом году татары сожгли всю Москву, только Кремль устоял, не было у набеговой орды пушек, сладить с крепостью оказалось нечем. Выжгли и ограбили все вокруг, ушли к себе в Крым, угнав с собой многотысячную толпу рабов. Судя по словам слуги Нежило, такое и тут и в соседних государствах было привычным. И Паше стало странно, что хитроумный капитан нанялся в такое место, где война идет не затихая и постоянно есть шанс пойти в колонне рабов пешим строем.
Поделился своими сомнениями с пушечных дел мастером, тот расхохотался до слез. Отсмеявшись и утерев слезы, Хассе весело пояснил, что во-первых зольдаты затем и нужны, чтобы воевать, их для того и нанимают — это их работа. Бондарь делает бочки, строитель строит дома, сапожник тачает туфли, а зольдат — воюет и портит все, в том числе и сделанное бондарем и строителем и сапожником. Каждому — свое, так еще древние римляне говорили.
А кроме того, ясно ведь любому дураку — тут пушкарь хохотнул еще раз — что раз татары все тут ограбили и разгромили, то в ближайшее время они сюда не поедут, нечего грабить, надо дать возможность местным жирок накопить. Любому немцу это понятно. Зачем грабителю лезть в пустые обобранные руины?
Ощущение у Паши после такого было двойственным. Вроде и успокоился, узнав, что в ближайшем будущем ничего особо страшного не предвидится, с другой как-то было неловко, что его немец этот азбучным истинам учил, было такое чувство, что сам себя дураком выставил. Причем не простым, а с позорной этикеткой " не любой дурак, особенный".
Вообще болтать с канониром было интересно, тот был человеком грамотным, много чего полезного слышал и даже на вопрос про врача Везалия смог ответить без запинки и раздумий.
— Андрей Везалиус? Известный колдун и чернокнижник, трупорез и костосбор. У него в доме, говорят, настоящее кладбище было, цельные скелеты стоймя и лежмя, кучи костей, трупов части. И не гнило — то ли составы волшебные, то ли заклинания. Это у вас, докторов принято, черту (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь) душу продавать за знания. Вот и он продал. Его папа, в смысле римский святой Отец, послал на покаяние в Иерузалем, так этот Везалиус не вынес святых мест и под грузом его грехов корабль разбился, а сам он помер.
Говорят, жена ему рога наставила, так он из ее любовника сделал множество образцов, а скелет жене в спальню поставил. Ночью из скелета вышел призрак и глупая баба с ним заговорила, а с призраками говорить нельзя! Тот ее и забрал с собой, душу в смысле в ад (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь), тело-то в спальне осталось, конечно. Так безбожный Везалиус и из умершей жены скелет собрал, говорят, поставил оба костяка друг напротив дуга и те по ночам болтали все время, мне верные люди про то говорили так что все истинная правда.
— Но вроде же он и лекарем был? — удивился Паштет.
— И что? Ведь многие лекаря с темными силами якшаются. Не секрет это. За тобой тоже приглядывали, но ты с молитвой все делаешь, так что вроде не такой, как доктор Фауст. Не слыхал?
— Слыхал — хмуро ответил Паша, вспоминив, как его водили в детстве в оперу на этого самого Фауста. И больше всего ему понравился там Мефистофель, а вообще он не понял по малолетству о чем речь шла вообще.
— Вот! — важно поднял палец пушкарь.
Лекарь в ответ глубоко вздохнул и отправился к капитану Герингу. Свою часть договора Паштет исполнил — засранцев в роте стало значительно меньше, да и состояние у публики улучшилось наглядно, даже рожи порозовели. Таблеток, правда, на это ушло невиданно много, все же несколько десятков пациентов — не шутка, но дело сделано, к новоявленному мушкетеру-пушкарю-лекарю в роте стали относиться по-товарищески, хотя и держался новичок наособицу.
Теперь хауптманн должен был выполнить свое обещание — а именно выдать служивому коня, снаряжение и что-то из одежды, которая в общем пока Паше была и не нужна, но еще по армии он помнил, как быстро в полевой и походной ситуации начинает амуниция портиться. Помнится, еще и мушкет тоже должен быть выдан из ротных запасов. Пока от начальства попаданец получал только паек, так сказать котловое довольствие, не сказать, что роскошное, но достаточно сытное. С голоду не сдохнешь, на пшене сидя, но и восторга немного.
Зольдаты питались кто во что горазд, было несколько групп, которые готовили на себя, некоторые предпочитали питаться в одиночку. Хассе оказался мужиком компанейским и предложение Паштета войти в состав пушечного расчета принял с продолжением — теперь все канониры, с Пашей если считать — четверо, ели из одного котла, а мастер пушечного дела оказался и весьма дельным поваром.
Попаданец решил хоть как проставиться и отдал канониру в виде презента, остатки гречи и риса, на что тот отреагировал хитро и с подходом — сарацинскую крупу отнес капитану (а лекарь еще успел посоветовать употреблять отвар, как лекарство), а греческое зерно не поленился снести в деревню тамошнему начальству, которого называли все же не "сегун", как Паше вначале показалось, а "тиун", то есть управляющий от боярина.
Попаданец и не подумал бы, что эти крупы тут стоят очень дорого, редки и позводить себе их лопать может только серьезное начальство. не брильянты, но вроде черной икры в Пашином времени.
Ответ не замедлил — теперь у канониров постоянно было хорошее мясо. Начальство заценило жест доброй воли и куски получше теперь шли пушкарям.
В общем — жить было можно, хотя и непонятно — так ли был полезен этот странный дауншифтинг? Не раз Паша задумывался, что знал бы такое — не раз бы подумал и остановился. Перспектива прожить свою жизнь в отдаленном сонном гарнизоне в команде этих немцев... Определенно это не было мечтой всей жизни Паштета. Но со свойственной ему практичностью он старался создать себе максимум комфорта раз уж вляпался в это время.
