В отличие от Штейна, второе местное "светило" — старший лейтенант Хорунжий, он же командир дивизиона живучести, пишет только юмористические пасквили, которые очень веселят команду и на пару лет задержали его продвижение в звании.
Ну, а третьим оказывается прикомандированный на поход в качестве командира БЧ-3*, капитан-лейтенант Лунев, большой поклонник Гете, и других зарубежных классиков.
Собравшись в очередной раз у "дока", так заглазно называют Яков Палыча, вся троица удобно располагается на клеенчатой кушетке и двух разножках* у штатного столика, с парящим на нем в подстаканниках изготовленным по северной рецептуре пунша, включающего в себя крепко заваренный чай, с небольшим количеством сахара и ректификата.
Для начала все отхлебывают по глотку, настраиваются на лирику и слушают очередной перл Хорунжего, который комдив не так давно накропал у себя в каюте.
— Называется "Знай и умей", — обводит он всех глазами, откашливается и начинает читать, подчеркивая ритм взмахами громадного кулака.
Гальюн на лодке это дело,
Он хитро сделан и умело,
А чтобы вам туда сходить,
Все нужно толком изучить.
Как действует система слива,
Что так опасно говорлива,
И для чего в ней клапана,
Манометр, датчик и фильтра.
Когда и как педаль нажать,
Чтоб к подволоку не попасть,
В момент интимный некрасиво,
И выглядеть потом плаксиво.
Любой моряк, придя на лодку,
Обязан сразу, за два дня,
Знать все устройство гальюна,
И лишь потом ходить в моря.
Ну, а не знаешь, будет плохо,
Тебе все это выйдет боком,
На первом выходе твоем,
Ты попадешь впросак на нем!
— Ну, как для начала? — отхлебнув глоток из подстаканника, интересуется пиит.
— Да вроде ничего старшой, давай, валяй дальше, — благодушно кивает минер.
— Даю, — набирает тот в грудь воздуха
Однажды к нам с Москвы, из штаба,
Один начальник прибыл рьяный,
Второго ранга капитан,
А в поведении болван.
Молол какую-то он лажу,
Спесив был и не в меру важен,
Всем офицерам стал хамить,
Решили гостя проучить.
Хоть был москвич в высоком чине,
Не знал он свойств всех субмарины,
Ел, пил, в каюте много спал,
И в нарды с доктором играл.
хитро смотрит Хорунжий на Штейна.
— Не отрицаю, было, — скромно улыбается майор, — а почему нет? Продолжай.
Хорунжий кивает и декламирует дальше.
Но рано утром, ровно в семь,
Он нужный посещал отсек,
Где в командирском гальюне,
Сидел подолгу в тишине.
Вот и решили мореманы,
Устроить с ним одну забаву,
Чтоб лучше службу понимал,
И их "салагами" не звал.
Баллон наддули в гальюне,
На два десятка атмосфер,
А все приборы "загрубили",
И вентиляцию закрыли.
Вот снова утро и на "вахту",
Идет неспешно наш герой,
Вошел в гальюн и дверь задраил,
Стальную, плотно за собой.
Затих. Вдруг раздалось шипенье,
И в гальюне все загремело,
Затем раздался дикий крик,
И мы в отсеке в тот же миг.
Открыли дверь, там на "толчке",
Лежит москвич, ни "бе" ни "ме",
Весь мокрый, чем-то он воняет,
И лишь тихонечко икает.
Часа два в душе его мыли,
И уважительны с ним были,
Чтоб понял этот идиот,
Здесь не Москва — подводный флот!
с чувством заканчивает старший лейтенант и впечатывает кулак в крышку стола.
Приборы с пуншем весело подскакивают, и он гордо оглядывает слушателей.
— Ну что, тут сказать, — помешивает ложечкой в своем, минер. — Мне лично понравилось. Вполне здоровый военный юмор. И рифма вроде ничего.
— Слыхал свежее мнение? — толкает Хорунжий в бок доктора. — Ну, а ты что мыслишь?
— Да то же что и раньше, — саркастически улыбается Штейн. — Кончай продергивать начальство, для тебя это однажды уже хреново кончилось.
— А мне по барабану, — обижается комдив, — у нас демократия, буду продергивать, кого хочу, хотя бы того же Горбачева, мать его за ногу.
— Да-а, герой, — восхищенно тянет доктор. — Кстати, Семен Федорович, обращается он к минеру, — желаешь узнать, почему этот тридцатилетний вюношь так и застрял в старших лейтенантах?
— Можно, если не секрет, — благодушно гудит капитан-лейтенант
— Да, ладно, Палыч, чего старое вспоминать, — прихлебывает пунш Хорунжий.
— Он имел несчастье подшутить над адмиралом, — делает круглые глаза доктор. — А ну-ка, барзописец, тисни это творенье!
— Отчего же, можно, — отвечает комдив и решительно шевелит плечами — А обозвал я его "Смерть шпионам".
— Во как! Одно название чего стоит! — поднимает вверх палец доктор.
Стоит у трапа с автоматом,
Матрос в канадке, вахту бдит,
Вдруг видит, "волга" подъезжает,
В ней хмурый адмирал сидит
декламирует первый куплет Хорунжий и у Лунева в глазах возникает смешинка.
Выходит важно из машины,
Перчаткой утирает нос,
— Ну что, ракеты погрузили?
Матросу задает вопрос.
Так точно, все давно уж в шахтах,
В ответ ему матрос сказал,
Как доложить о Вас по вахте?
Товарищ вице-адмирал.
Что ж ты дурак, мне открываешь,
Тот государственный секрет,
Вдруг я шпион, а ты болтаешь!
Промолвил адмирал в ответ.
ГромЫхнул выстрел автоматный,
Матрос наш сплюнул и сказал,
— Ты посмотри, какая сволочь,
А видом, вроде адмирал
заканчивает стихотворение старший лейтенант и победно оглядывает слушателей.
— Однако, — сдерживая улыбку, хмыкает Лунев. — Случай прямо скажу, из рук вон выходящий.
— Вот-вот, — ерзает на кушетке доктор. — То же подумали и в Особом отделе, когда кто-то притащил чекистам экземпляр этого творения, его, кстати, многие переписали. Вьюношу, — кивает он на Хорунжего, — взяли за жопу и туда. — Это, мол, идеологическая диверсия! Потом подключился политотдел и доложили командующему. Он, кстати, был вице-адмирал. Ну и зарубили шутнику очередное воинское звание. Что б служба раем не казалась.
— Даже не знаю, что и сказать, — разводит руками капитан-лейтенант. — Хотя написано забавно и чем-то походит на стихотворный анекдот. Я думаю, Евгений, тебе надо больше читать классиков, ну там Пушкина, Блока.
— Читал, — кивает Хорунжий. — Пушкин он и есть Пушкин, а вот Блок мне не понравился. Написал на его вещи пару пародий. Хотите послушать?
— Валяй.
В соседнем доме окна жолты,
Видать не моют их жильцы,
Скрипят задумчивые бОлты,
А с ними гайки и шплинты
гнусаво завывает старший лейтенант и хитро поглядывает на соседей.
— Или вот, — вскакивает он с разножки
Ночь, улица,
Фонарь, аптека,
Таблетка -
Нету человека!
и поочередно тычет пальцем в подволочный плафон, шкафчик с лекарствами и почему-то доктора.
— М-да, — переглядываются майор с капитан-лейтенантом. — Талант, несомненный талант!
— А вы думали? — солидно изрекает комдив и усаживается на жалобно скрипнувшую под ним разножку.
— Ну а теперь, Яков Павлович, давайте немного лирики, — говорит мечтательно Лунев и подливает себе пунша.
-Хорошо, — щурит выпуклые глаза Штейн, слушайте.
Где-то в Южных морях,
Каравеллы Колумба,
Синь морскую пронзая,
К горизонту летят.
И поет в парусах,
Свежий бриз, налетая,
Волны плещут за бортом,
Ванты тихо звенят.
Хорошо кораблям,
На бескрайнем просторе,
Уноситься вперед,
За своею мечтой.
Горизонт убегающий,
Ветер и море,
И в кильватере сзади,
Пенный след за кормой
заканчивает он, и все некоторое время молчат.
— Да, красиво, — нарушает первым тишину Хорунжий. — При бризе под парусом всегда здорово, одно слово, романтика. Не то, что у нас, сирых, плывем словно в валенке. А ну, давай, тисни еще
— Можно, — улыбается доктор. — Теперь про нас, — и снова читает.
Бескрайняя Атлантика, ночь, океан.
На небе мириады звезд мерцают,
Под ними лунная дорога,
Блестит, у горизонта тая.
А посреди дороги, той,
Стуча чуть слышно дизелями,
Крадется лодка, словно тень,
Покой вселенский нарушая.
Давно видать в морях она,
Покрыта рубка ржи налетом,
Погнуты стойки лееров -
Пучин таинственных работа.
В надстройке мрак и тишина,
На мостике ночная вахта,
Команда изредка слышна,
С центрального, и вниз, обратно.
Стоим у выдвижных, молчим,
Озоном дышим, жадно курим,
Как мало нужно для души,
Подводным людям.
— Хорошо, очень хорошо, — проникновенно смотрит на майора Лунев. — Чем-то напоминает морские стихи Байрона.
— Да ладно тебе, Семен Федорович, — смущается Штейн. — Куда мне до него. Почитай нам лучше что-нибудь из Гейне.
— С удовольствием, — улыбается минер, на минуту задумывается и негромким голосом декламирует
Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного -
Отдохнешь и ты.
— Здорово, всего несколько строк, а какая сила, — почему-то шепотом говорит Хорунжий. — Семен Федорович, а можно еще?
— Отчего же, можно, — отвечает Лунев, и в тиши изолятора снова звучат вечные стихи Гейне, Байрона и Петрарки.
Ночь. Мерцающие стрелки часов на переборке подбираются к трем.
Кругом спящая Атлантика и три военных человека с Музой.
А может так и надо?
"Месть"
Лежи, лежи, Васька, — попыхивая зажатой в углу рта беломориной и щуря от дыма светлые глаза, ласково потрепал борова по сытому загривку Витька.
-Хру-хру, — сонно ответил Васька и лениво пошевелил лопухами ушей.
— Нравится, курва, — ухмыльнулся Витька, в очередной раз макнул в стоявший рядом пузырек с тушью, связанные ниткой иголки и наколол на необъятном заду борова последнюю букву.
— Лепота, — довольно поцокал он языком, и протер свое творение смазанной маслом ветошью.
"Капитан-лейтенант Пузин", жирно синела в ярком свете забранных сеткой потолочных фонарей, свежеисполненная наколка.
Такие вот дела, товарищ капитан — лейтенант, ловко отсрельнул бычок Витька в стоящий у стены обрез, и послал вслед ему на удивление точный плевок.
Вновь испеченный капитан — лейтенант снова довольно хрюкнул, тяжело перевалился набок и издал богатырский храп.
— Во-во, отдохни пока, — ласково сказал Витька и сделал небольшой глоток из стоящей рядом с пузырьком шильницы.
Не так давно старшина первой статьи Витька Бугров — весельчак, художник и балагур, служил на одной из флотилийских лодок, прошел две автономки и был на неплохом счету. Но сгубила его пагубная страсть к самоходам и прекрасному полу.
В один из субботних вечером, когда вся команда смотрела "фильму", Бугров зашел в каптерку, переоделся в свою дембельскую форму, и, нацепив на рукав шинели самолично изготовленную повязку "патруль", беспрепятственно покинул, парящую в заливе плавказарму.
Через полчаса, весело напевая что-то себе под нос и любуясь сполохами играющего на небе северного сияния, лихой старшина беспрепятственно миновал КПП режимной зоны и весело заскрипел хромачами, в сторону заманчиво мигающих огней гарнизонного поселка.
Там, у синеющего в центре замерзшего озера, где под звуки музыки раскатывали на коньках смеющиеся пары, он довольно быстро познакомился с молодой смазливой дамой, муж которой болтался где — то в Атлантике, и та пригласила моряка к себе домой, скрасить ее безрадостное существование.
Затем было вино, Витька читал стихи и взасос целовался с хозяйкой, а потом бурный секс с весьма искусной в этом деле прелестницей, завершившийся крепким здоровым сном.
Утром же, на подъеме флага, что является святым для любого военного моряка, отцы-командиры обнаружили отсутствие одного из старшин и разразились праведным гневом.
— Найти этого недоноска! Немедленно!! — разорялся перед замершим на пирсе строем, молодцеватый командир и яростно сучил ногами.
— Помощник! — заорал он на Пузина. — Берите с собой замполита, всех начальников этого лишенца и доставить его сюда живым или мертвым! На розыски час! Время пошло! — и взглянул на свои "командирские".
— Е-есть, товарищ капитан 1 ранга! — выпучил глаза Пузин и кивнул замполиту, — потопали!
Проводив взглядом рысящих в сторону КДП офицеров, командир рявкнул, — всем вниз! И сотня морских организмов загремела сапогами по трапу.
— Смир-рна!! — заголосил на надстройке перепуганный верхневахтенный в канадке и с заиндевевшим автоматом, когда командирская нога ступила на узкий обвод лодки.
— Вольно, мать вашу! — пробубнил тот, исчезая в темном зеве рубочной двери.
— Кар — кар! — радостно орали вверху бакланы и орошали своим гуано черный корпус.
— У-у-у! — хрипло вторил им ревун, вползающего в узкость подводного крейсера.
— Ну, падла, зашибу, — отворачивая от жгучей поземки лицо, — хрипел рысящий впереди "розыскников помощник. — В дисбат, в дисбат этого супчика, вприпрыжку несся за ним замполит. И только механик и "комдив раз" (непосредственные начальники Бугрова), молча месили ногами хрупкий снег.
В том, что они найдут нарушителя, сомнений не было. Во все стороны от базы, на сотни километров простирались перемежающиеся тундрой сопки, с продутыми ветрами замерзшими фьордами, и самоход был возможен только в поселок.
И так бы все и осталось, как говорят "в избе", если бы на беду, офицеры не столкнулись на выходе из КПП с самим командующим.
Тот катил на персональной "Волге" в штаб, был с утра не в духе и искал, кого бы разнести.
— А ну-ка стой, — качнул он золотым позументом фуражки, и пожилой водитель, плавно остановил машину.
— Товарищи офицеры! — прорычал вице — адмирал, и вся четверка бодро зарысила к нему.
— Никак Пузин? Куда это вы спозаранку? — подозрительно оглядел евших глазами начальство офицеров.
— Так что у нас "чп", товарищ адмирал! — сразу же самозаложился замполит и, сделав шаг вперед, — вскинул к виску руку. — Вот у него, — кивнул на механика, — исчез старшина. Мы направлены на розыски.
После этого началось "избиение младенцев" и самое ласковое что проорал, дрожа щеками адмирал, было " отдам под суд, сгною", и "вы не моряки, а танкисты!!"
Затем командующий несколько успокоился, потребовал срочно направить к нему для уестествления командира, и, пробурчав на прощание "мудаки", лихо укатил в штаб, решать стратегические задачи.
— Ну и сука ж ты, замполит, — вызверился на капитана 3 ранга механик. — Теперь шило будешь пить только с кипятком. И смачно харкнул в снег.
— Так, Петрович, — не обращая на него внимания, морозно выдохнул Пузин, обращаясь к бледному комдиву. Давай назад, обрадуй командира, а мы в поселок.
