Я присел перед ней, сложив руки на коленях, и стал смотреть, как она выбирает тонкими пальцами из блеклой весенней травы черных копошащихся насекомых. Это действительно были жуки, похожие своими панцирями на крохотных черепашек, они отчаянно боролись за свободу, но моя маленькая подружка решительно сжала кулак и посмотрела на меня:
— Эрик, у нас есть спичечный коробок? Дай-ка сюда, я их посажу.
Я начал рыться в кармане в поисках наших спичек, но доставал все время не те вещи: мамину брошку в виде эмалевой божьей коровки, пачку тестостероновых таблеток, Ласкин ошейник с бубенчиком, последнее письмо Глеба, скомканное и рваное, почему-то в пятнах от слез. Спичек не было.
— Ох, Эрик, какая же ты свинья, — Хиля осуждающе покачала головой, — видишь, как дорого тебе приходится платить за все это? У тебя нет больше никого, ты никому на свете не нужен. Неужели так трудно было всегда оставаться человеком?..
Я протянул к ней руку:
— Хиля, подожди, разве можно так говорить? Я старался, я хотел быть хорошим, я не виноват, что все так получилось... Я люблю тебя, во всяком случае — я любил тебя, а ты меня бросаешь...
Она фыркнула и швырнула своих жуков мне в лицо. Я отшатнулся, но один запутался в волосах и стал щекотно возиться там, пытаясь выбраться. Я затряс головой, замычал и проснулся.
Мила, простенькая, с чуть припухшими глазами, сидела рядом и легонько гладила меня по голове вздрагивающей рукой. Увидела, что я смотрю на нее, отдернулась:
— Привет... Кто тебя здесь приковал?
— Это ты? — я удивился. — А где ребенок?
— Там, с Лемешем, — беспомощно сказала она, и губы ее задрожали, — и с папой... Все лезет к нему: деда, деда, ужас какой, я не знаю, куда ее увести... ничего не знаю, хожу одна, тут везде какие-то люди, все смотрят, никто ничего не объясняет... Эрик, мне страшно, что здесь будет?..
— Отцепи меня, если сможешь, — попросил я, с усилием отделяясь от стены и вставая на ноги. — Затек весь...
Она стала возиться с цепью, бормоча проклятия, потом заметила что-то на полу, наклонилась и подняла темный ключ с погнутой бородкой:
— Так-так!..
Ошейник лязгнул, размыкаясь, и я очутился на свободе. Мила бросила цепь и вдруг взяла мои руки и принялась растирать запястья, так долго бывшие в плену, что в них, кажется, остановилась кровь. Я стоял, наблюдая за ней, как завороженный: ко мне уже давно так нежно не прикасалась женщина, и ощущение это буквально опьянило меня и лишило воли. Счастье какое: о тебе просто заботятся, гладят затекшие руки, сочувствуют тебе. Ничего больше не надо, никаких перемен, никакого исхода, лишь бы это продолжалось без конца.
— Мила, — тихонько позвал я, боясь ее спугнуть.
— Умм, — она не подняла головы, поглощенная своим занятием. — Сейчас.
— Да нет, нет, делай, я просто хотел спросить: ты не считаешь, что во всей этой истории виноват я?
— Ты? — руки ее замерли. — Почему — ты?
— Я просто так спросил.
— Ерунда, — маленькие пальцы снова задвигались, — придумываешь себе что-то. Ты можешь идти? Ждать нам долго: по радио сказали, что расчистка завалов идет полным ходом, а это значит, что часа два мы тут еще проторчим. Они же никогда правду не говорят, боятся, что люди спросят: что же там за ракета была, от которой такие разрушения? Думаю, от городка вообще ничего не осталось — они сказали, что н е к о т о р ы е здания восстановлению не подлежат... Всегда врут.
— Иногда это необходимо, — я решился и осторожно погладил ее склоненную макушку, — чтобы паники не было.
— Ты очень устал, — заметила она, — у тебя руки дрожат.
Я хотел ответить, что это вовсе не от усталости, просто меня страшно волнует происходящее, но решил, что для признаний еще будет время.
Мила подняла голову, посмотрела на меня и вдруг прижалась, всхлипнув:
— Ты хороший, ты папу хотел спасти... Я свинья, что не пришла сразу. Но я не знала, где ты. Облазила тут все, но это же не подвал, а лабиринт, тетки какие-то ревут, бегают все — орут, что поезда не будет. А куда он денется? Расписание — дело святое... Что такое? У тебя голова кружится? — она помогла мне удержать равновесие. — Прости, я не подумала...
Мне захотелось засмеяться, крикнуть что-то на весь этот пустой коридор, стукнуть кулаком по стене, но я ничего не сделал, лишь нечеловеческим усилием воли заставил себя успокоиться и сказал:
— А теперь — пойдем. Мне нужен один человек — буквально на пару слов. А потом мы свободны, будем делать, что хотим.
Она начала было что-то говорить, но я погрозил ей пальцем и поманил за собой туда, где все гудел генератор — и человеческие голоса.
Там прибыл поезд — а я и не подозревал, что столько времени прошло — и возле поезда, прямо на платформе, шла драка. Я успел лишь оттащить Милу в сторону, как мимо нас с явно различимым свистом пролетела бутылка и взорвалась, разбившись о стену возле двери. Запахло дешевым красным вином, растеклась, как кровь, лужа, и несколько капель осели на наших лицах.
— О, Господи... — пробормотала Мила.
Дрались чужие — и наши, которых не сажали в поезд. Я увидел Хилю, красную, растрепанную, она лезла через головы в раскрытые двери вагона, а чьи-то руки изнутри толкали ее в лицо, в грудь, колотили по голове, хватали за волосы. Она не чувствовала ударов, снова и снова пытаясь протиснуться вперед, и тогда ее начали отталкивать уже свои, такие же пассажиры с перекошенными страдальческой злобой лицами. Она с силой, крепко сжатым кулаком врезала по носу какому-то пожилому мужчине в хорошем пальто на меху, тот взвыл и подался назад, наступая на чужие ноги и тесня толпу. Его отшвырнули, повалили на пол, перешагнули, как мешок с тряпьем, и вновь кинулись в атаку. Женщина лет сорока отчаянно дралась зонтиком, размахивая им направо и налево до тех пор, пока этот зонтик не вырвали у нее из рук, а после этого пустила в ход ногти. Молодой парень с интеллигентной бородкой подпрыгивал, стараясь заскочить на головы и плечи и доползти по ним до вагонной двери, но кто-то ударил его в живот, и он скатился, охая, вниз.
Всюду, под ногами, на скамейках, на рельсах валялся рассыпанный багаж, какая-то одежда, книги, толстые пачки денег, золотые украшения, но даже за драгоценностями никто не нагибался — всех интересовали только двери, которые они штурмовали с одержимостью погибающих в катастрофе.
Из вагона ударила шипучая белая струя: чужаки, видно, не придумали ничего лучше, чем взять огнетушитель. Но это почти не помогло. Люди, которые в обычной ситуации кинулись бы врассыпную, боясь потерять зрение от ядовитой химической пены, сейчас просто вытирали лица рукавами, отплевывались и бросались на новый приступ.
— Вытащите машиниста! — истерически крикнул кто-то. — Сами поведем, разберемся!
В кабину начали барабанить, треснуло стекло. Кто-то повис на зеркале заднего обзора, болтая в воздухе ногами, потянулся к окну, грохнул кулаком — стекло посыпалось на платформу, на рельсы, на головы. Из кабины высунулась крепкая рука с зажатой в кулаке отверткой, молниеносное движение — и нападавший рухнул, вопя. Я усмехнулся — теперь тут, кажется, было уже двое одноглазых.
— Забавно смотреть на человеческое скотство? — спокойно и даже с философской ноткой произнес голос сзади. Мы одновременно обернулись — там стоял Генрих.
— Вы еще не видели, как они билеты делили, — заметил он. — Каждый год тридцать человек могут выехать к нам на жительство. То есть, могли — сейчас, наверное, всем придется остаться.
— Почему? — поинтересовалась Мила.
— Обстановка такая, — развел руками Генрих. — У нас слишком сложно, чтобы принимать эмигрантов. Самим бы домой попасть. Да, Эрик, а ты чего не с женой-то? — вдруг спохватился он. — Надеешься, она тебе место займет?
— Среди них нет моей жены, — сказал я, заметив удивленный взгляд Милы.
— Развелись, что ли? — Генрих иронически поднял брови. — Ах да, ну, в смысле... понял. Люди все-таки — звери. Смотри, как дерутся! И ведь было бы за что...
— Я спросить хотел. Это все правда? У вас действительно другая страна?
— Совсем другая, — подтвердил он со вздохом. — А они думают, там тот же социализм, только лучше. Уж объясняли, объясняли...
— Почему он не тронется, не уедет? — вдруг спросила Мила. — Опасно же, их много...
— До одиннадцати нельзя, а сейчас только без четверти. Шлюзы закрыты, — Генрих снова вздохнул. — Пойдемте-ка отсюда, пусть разбираются сами.
— А вы не едете? — Мила послушно двинулась к двери.
— Еду, конечно, на черта мне теперь оставаться? Но не стоять же здесь столбом, еще попадут чем-нибудь ненароком.
Мы вышли в коридор, и Генрих прикрыл дверь, словно за ней происходило что-то интимное:
— Минут через десять пойдем. Заодно выясним, кто кого.
Я начал смеяться. Он выглядел комично-серьезным, деловитым и строгим, и мне вспомнился Зиманский в нашу первую с ним встречу: очки, белые собачьи зубы, нелепый костюм — маскировка, призванная обмануть большинство, но не таких, как я.
Моя спутница тоже улыбнулась, не вполне понимая, что тут смешного. Ее тянуло подражать мне во всем, что бы я ни делал, даже если бы мне, скажем, вздумалось пуститься в пляс. Это хороший признак, но сейчас я хохотал еще и над ней — улыбающейся тогда, когда стоило бы плакать.
— Очень весело, — хмыкнул Генрих. — Все-таки не пойму я вас, местных. Живете шиворот-навыворот, все у вас, не как у людей. Законы эти дурацкие, контроль на каждом шагу... Самим-то не тошно? У нас в квартиру войти только менты имеют право, да и то с ордером на обыск, а у вас инспектора толпами шляются, и вы их буквально как родных встречаете.
— Имеет право... кто? — не понял я.
— Да менты. Милиция. Патруль — по-вашему. И вообще... стучите друг на друга, анонимки пишете... тоска зеленая. Пойти толком некуда...
Я вспомнил его рассуждения тогда, в электричке, и расхохотался в голос.
— Чего ты ржешь, идиот? — оскорбился он. — Тебе — да, все это нравится. Привык, ты же другого ничего не видел... Знаешь, если бы тут все получилось, если бы какой-то урод нам карты не смешал, знаешь, какая пошла бы жизнь?
Я перестал смеяться.
— Да-да! — Генрих погрозил кому-то невидимому пальцем. — Поймать бы его, да как поймаешь? Про взрыв слышал? Так вот, хотели-то взорвать совсем другое заведение.
Мила издала какой-то звук, но тут же отвернулась, делая вид, что внимательно изучает стены. Генрих опасливо приоткрыл дверь и глянул в щель на платформу. Лицо его сделалось жестким:
— А теперь — вот такая каша. Дерутся за место в вагоне, чтобы смотаться отсюда, из вашего рая под красными знаменами. Наболело у людей, понимаешь? И сволочь какая-то не дала... Вот ты, подруга, — он неожиданно обратился к Миле, заставив ее испуганно вздрогнуть, — неужели хочешь для своих детей такой же жизни, какой сама живешь? Нет ведь, признайся. Ты детям своим добра желаешь, хочешь, небось, чтобы они счастливыми выросли...
— У меня один ребенок, — буркнула Мила, глядя волчонком. Разговор ей нравился все меньше.
— Да сколько бы ни было. И у всех так. Сами согласны мучиться, но детям чтобы — самое лучшее, светлое будущее и так далее. Другой жизни детям хотят, а как пришли люди, которые реально могут эту другую жизнь предложить... В "Радиокомитете" парня нашего убили, здесь положили троих, а одного, представляешь, те же самые больные, которые за пять минут до этого врачам мозги выколачивали... Не понимаю.
— А я не хочу, не хочу другой жизни! — Мила вдруг попятилась и спряталась за меня, как за дерево. — Не надо мне ничего навязывать, и моему ребенку — тоже. Все меня устраивает! Почему вы думаете, что кто-то здесь чем-то недоволен? Кто этот "кто-то"? Социально опасные люди, которых держат за колючей проволокой? Или вот эти, которые бьют друг другу морды за вашу красивую жизнь?. Это не общество, это его отбросы!
— Стоп! — Генрих вдруг добродушно захохотал. — А я ведь читал об этом! Честное слово! Только там было немного не так, там угнетенное население радовалось своим освободителям, шло за ними...
— Нам не нужны освободители, нас не от чего освобождать, — Мила махнула на него рукой, не переставая за меня прятаться. — Эрик, скажи ему, пусть отвяжется! Пусть катится, откуда пришел. Он хотел нас освободить — а что взамен? Взамен — что?
Генрих посерьезнел:
— Увы — только свободу.
Я услышал свой голос:
— Свободы в чистом виде не бывает, ей всегда что-то сопутствует. Несвободе — тоже. Нам ведь хорошо здесь, зачем вы пришли?
— Зачем вы пришли? — эхом повторила Мила.
Он ничего не ответил.
На платформе все улеглось. Пассажиры уже загрузились в поезд и нетерпеливо выглядывали в открытые двери, машинист сердито поправлял зеркало, а возле состава, сунув руки в карманы, маялся слабоумный Вова — он улыбнулся мне, как родному, и помахал рукой.
— Ну, вот и славненько, — Генрих сразу же надел на лицо непроницаемую маску и сухо кивнул. — Ехать надо. Пилить больше полусуток, а в пути, похоже, еще не одна драка будет. Может, поедете? — он вдруг снова оживился. — Не слушайте вы меня, у нас здорово, и никаких Моральных кодексов!
— Спасибо, — я поклонился. — Счастливого пути.
Я знал то, чего не знал он — и никто другой. В Шилке поезд остановится навсегда, и чем все это кончится, какой звериной схваткой — одному Богу известно...
— Жалко, — пробормотал Генрих.
— Почему ты не спрашиваешь о Зиманском?
Он пожал плечами:
— Да плевать я хотел на Зиманского.
Вот и все — сейчас дверь поезда закроется, взвоет локомотив, и унесутся эти люди в тоннель, все набирая и набирая скорость, а мы останемся и пойдем куда-то — может быть, домой. Давно у меня не было дома. Вдруг будет теперь?..
Тонко зазвонил звоночек. Генрих помахал нам, усмехаясь:
— Ну-ну, голубки. Как хотите. А я поеду, поразвлекаюсь... — он зевнул. — Вам этого не понять.
И вот тут кто-то крикнул: "Подождите!", и на платформу, теряя ботинок с полуоторванной подошвой, вылетел встрепанный Чемерин. Заозирался, увидел меня, зло буркнул что-то и понесся к поезду. И кармана у него выкатилось и упало на бетон шило — простое, с деревянной ручкой, отполированной до блеска сотнями прикосновений. Он хотел поднять, передумал, прыгнул в поезд. Там завязалась короткая потасовка, но дверь уже легла плавно на место и зафиксировалась в пазах, поэтому больше мы ничего не увидели.
Я пнул шило ногой, оно скатилось на рельсы, секунду повертелось на месте и замерло. Поезд тронулся. И сразу же за нашей спиной ожил воздух, там затопало, задышало, загрохотало сапогами, пахнуло остро новенькой кожей, вещевым складом и дешевым одеколоном, раздался зычный крик, и целая толпа солдат в касках и бронированных жилетах окружила нас пчелиным роем и замерла, пялясь на белый халат Милы.
— Как всегда — вовремя, — сердито буркнула она, доставая из кармана синюю книжечку удостоверения и раскрывая ее перед лицом толстого сержанта. — Мы — сотрудники спецгородка. А они — уехали, как видите.
Сержант посопел, помялся, вытер рукавом лоб, сказал басом:
