Драки не вышло. Таня разводила руками, складывала губы бантом и театрально восклицала: "Что вы, не виноватая я!". Свидетелей не было, номера машины Крюгер не запомнил, поэтому кто-то ей верил, а кто-то нет. Леша Устинов, например, относился ко второй категории. "Это ты! — утверждал он. — Я чувствую, что это ты! Никто больше не мог такое сделать. Ты его больше всех ненавидела, даже больше, чем Голубь!". Таня немедленно приняла позу оскорбленной невинности: "Наглая ложь! Да я мухи не обижу! А это человек... все-таки". "Ах, "все-таки"!" — немедленно прицепился Леша, уже готовый открыть стихийный митинг на тему "Не убий". Девушка в ответ улыбнулась и сказала: "Как ты был дураком, так им и остался. А вот друга у тебя теперь нет".
Замполит Старостенко держал свое мнение при себе, отделываясь фразами типа: "Все там будем". Командир же, напротив, открыто встал на Танину сторону: "Совсем очумели, ребятишки?! Вы в чем девку обвиняете?! Вот если бы ее задержали на месте происшествия — тогда да. А не пойман — не вор. Мало ли в Москве таких джипов...". Все посмотрели на джип и пожали плечами: "Да, действительно, просто на каждом шагу встречаются...". Новый начальник штаба подполковник Морозов (которому пока не придумали кличку) решил высказаться индифферентно: "В конце концов, даже если девушка и виновата, это могло быть случайностью...". На него тоже внимательно посмотрели, но никто ничего не сказал.
Аля присутствовала на этом странном собрании перед подъездом штаба, стоя на задах толпы и обнимая руками свой живот. Лично она была уверена, что Крюгера уделала все-таки Таня, и не понимала ее поступка. Искалечить человека, пусть и плохого, на всю жизнь — это как-то чересчур. Но рыжая подруга не призналась в преступлении даже ей, и Аля решила вообще не высовываться. На нее и так смотрели косо, особенно женщины...
Танин муж, Сергей, узнал обо всем случайно, услышав телефонный разговор жены с тем же Лешей, и устроил грандиозный скандал. Волновала его, безусловно, не трагическая судьба подполковника Урусова и даже, кажется, не репутация супруги среди бывших сослуживцев. Нет, он переживал, что лакированный черный "Гранд-Чероки" м о г л и бездарно грохнуть ради какой-то мелочной женской мести. Слово "женский" всегда являлось для него синонимом слова "идиотский". Но Таня, на которую вопли мужа действовали мало, отреагировала, как всегда, без эмоций: "Сергунчик, это м о я машина. Ты мне ее подарил. И закрой рот, пожалуйста". На том все, в общем-то, и кончилось.
Несколько раз Аля выпрашивала пресловутый джип "покататься". Таня разрешала. Главное, чтобы муж не знал, а то "вони потом не оберешься". Разрешила и в тот день, когда маленький Юрка попросил отвезти его на поляну.
...До Краснопресненской набережной, где располагался офис Таниной фирмы, они добрались уже через час. Внутрь их тоже пропустили без затруднений, записав в толстую книгу: "Голубкина А.Ю., Голубкин Ю.Е. (ребенок), комната 1407". Алю рассмешило уточнение, что Юрка — ребенок, как будто это и так не очевидно любому встречному.
— На, держи, — рыжая красавица Таня встретила своих гостей протянутыми на ладони ключами от джипа. — Во сколько вернешь? Мне в пять надо в Шереметьево-2, немцев встречать. Успеешь?
— Как ты? — Аля бережно взяла ключи и положила их в карман. — Юрочка, поздоровайся с тетей Таней.
— Привет, тетя Таня, — мальчик улыбнулся и по-военному отдал честь.
— Здорово, Голубок, — хмыкнула Татьяна и легкой походкой прошла в глубь своего огромного светлого кабинета. — Я нормально, Алька, но мне сейчас как-то... Настроение не то. Опять накатило. Сил никаких нет...
Выглядела она хорошо, но даже слепой заметил бы, что эта хорошенькая, ухоженная и великолепно одетая молодая дама пребывает в сильной депрессии, причем давно, прочно и безнадежно. Тоскливое настроение наложило отпечаток на всю ее внешность: глаза смотрели на окружающий мир без малейшего интереса, на лбу и вокруг губ уже появились морщинки, а рот все время складывался в неприятную болезненную усмешку. Аля знала, что подруга много курит, пачками пьет транквилизаторы, изредка балуется наркотиками, в выходные спит до обеда, а когда не спит — сидит и тупо смотрит телевизор. Помочь ей было нечем: на все попытки хоть как-то вмешаться Таня сердито огрызалась: "Займись своими делами!". Самое смешное, что ее муж Сергей считал жену совершенно здоровой, разве что немного капризной женщиной и относился к ее настроению соответственно...
— Тебе надо было все-таки лечь весной в больницу, — робко сказала Аля, мучаясь от невозможности просто подойти и обнять подругу, как раньше. — Врач ведь знает, что говорит...
— Ага! В психушку! — засмеялась Таня. — Врачу-то наплевать, что меня тут же с работы выкинут. А мне деньги нужны, я от Сергунчика зависеть не собираюсь. Ему только на шею сядь, сразу до скелета изгрызет, хуже мамы.
— Кстати, а как мама? — Аля хотела немного поболтать прежде, чем уехать, но не знала, о чем можно спрашивать, а что — табу, как "горилка" для подполковника Старостенко.
— Мама — зашибись! Звонит мне вчера и давай на жалость давить: "Танечка, девочка, у меня такой невозможный остеохондроз, а мазь стоит двести долларов...". Я ей отвечаю: "Милочка моя, у меня как раз сейчас денежный станок сломался, ты уж потерпи до получки, дам я тебе баксов пятьдесят, на ведро мази должно хватить". Как она развопилась! Ты бы слышала, Альхен! И мерзкая я, и неблагодарная, и рожала она меня в муках, и грудью кормила, а я, зараза, двести баксов больной маме жалею.... А я жалею. Дороговато она мне обходится.
— Мама, а ты сколько стоишь? — неожиданно поинтересовался маленький Юрка, который слушал разговор с напряженным вниманием.
— Милый, людей в деньгах не оценивают... — растерялась Аля.
Таня чуть заметно поморщилась:
— А вы, товарищ Голубкин-младший, не вмешивайтесь, когда взрослые разговаривают. Да, Аль, а что там за поляна-то? Это какая-то конкретная поляна или вам любая сойдет?
— Это поляна души! — радостно заявил мальчик, которого замечания маминой подруги никогда не смущали.
— А-а... — Таня поморщилась сильнее. — Никак не можешь начать жить сегодняшним днем? Все в прошлом копаешься? И как тебя Женька терпит, не пойму. Я бы давно с ума сошла от твоих слез и вздохов.
Аля отвернулась и стала рассматривать столы с компьютерами:
— А он, как видишь, не сошел.
— Ничего, у него все впереди! Бедный мужик, из кожи ведь вон лезет, чтобы тебе угодить, а ты думаешь только об одном: увидишь еще свое сокровище или нет, а если да, то когда произойдет это счастливое событие. Не понимаю.
— Тань, не надо так.... Тем более, при ребенке.
— Ребенку твоему пока не до этого. А сокровище, если еще и помнит о тебе, то только в одном смысле: много ли ты в полку разболтала. Небось, давно уже новую девчонку оприходовал, если, конечно, еще способен на такие подвиги.
— Таня! — Аля закрыла лицо руками. Нежность и жалость к любимому, вдруг вспыхнувшие в ней, были так сильны, что не заплакала она только чудом. — Как тебе не стыдно, он ко мне по-человечески относился... он хороший...
— Все они хорошие, — буркнула Таня. — А не нравится, что я говорю, так бери машину и проваливай. Все равно ни одного доброго слова я про него не скажу. Испортил тебе жизнь, скот, и хоть был раз позвонил, поинтересовался, как ты и что ты...
Нежность и жалость — больше ничего. Аля взяла сына на руки, тихо вышла из офиса и побрела по ковровой дорожке. Она не сердилась на подругу: та была тяжело больна, понимала это и сходила с ума от собственной беспомощности. Ее тоже нужно было пожалеть, но это потом, когда стихнет проснувшаяся боль, и можно будет снова жить на свете...
* * *
— Мама, сюда! — ерзая на сиденье, мальчик захлопал ладошкой по толстому стеклу и расплющил о него нос. — Поворачивай!..
Аля послушно крутанула руль вправо. Желание ребенка — закон, сегодня его день, и глупо отказывать только потому, что ты не хочешь сворачивать именно здесь, а думаешь, что поворот где-то дальше.
Они свернули на Ленинградское шоссе, почти пустое в сторону области, и весело понеслись по среднему ряду. Водила Аля неплохо, огромный мощный джип ей нравился, скорость слегка опьяняла, а теплый встречный ветерок словно выдувал из головы тяжкие мысли. Все ведь хорошо. С машиной получилось, дитя радуется жизни, погода отличная... Конечно, Татьяна могла и помолчать, но любишь кататься — люби и саночки возить. Можно потерпеть, не так уж часто, в конце концов, встречаемся...
— Мама, туда! — продолжал суетиться Юрка. — Туда!..
Он на что-то показывал, но Аля, привыкшая не отвлекаться от дороги, не следила за его маленькой ручонкой до тех пор, пока сын не пнул ее с досадой в бедро.
— Ты чего дерешься? — удивилась она. — Я за рулем, не понимаешь? Меня нельзя трогать, а тем более так грубо... — взгляд ее невольно скользнул за боковое стекло, туда, куда тыкал пальцем Юрка. — Ну, что там?.. — и машина немедленно вильнула в сторону.
Это был момент. Даже не так, это был — Момент! Мгновение, навсегда оставшееся в ее памяти, потому что справа от шоссе, в отдалении от основной трассы, торчала синим призраком над плотной зеленью деревьев верхушка старой водонапорной башни...
— Юра! — пытаясь отдышаться, Аля с трудом выровняла джип и вытерла пот со лба. — Ты что, был здесь?.. Когда? С папой?..
— Я не был, — сын совершенно успокоился и сидел, вытянув ноги и теребя черный ремень безопасности. — Я туда хочу. Там поляна. Честно!..
— Да, Юрочка, там действительно поляна... Я только не понимаю, откуда ты узнал... Господи, вот ведь — бывает...
Мальчик не ответил. Ветерок шевелил его светлые волосы и трепал ворот белой рубашки, в остальном он был неподвижен, как кукла, даже глаза застыли, словно глядя на что-то невидимое. Аля осторожно посмотрела на него и поежилась: таким странным маленький Юрка не был еще никогда. Он словно отсутствовал, уже переместившись мысленно туда, к башне, на маленькую поляну возле шелестящей рощи, а в машине осталось только его крошечное и беззащитное, полностью принадлежащее матери тело
И вот — заросший проселок, зеленые деревья, острая шелковистая трава, качающиеся цветы, чистый воздух, уже слегка отдающий осенью. Первые желтые пятнышки в листве берез, рыжий гриб у белого ствола, лужа, в которой отражается небо. Поляна его души — нетронутая, светлая, пустая, и даже птиц почти не слышно, только крыша башни шепчет на все лады под ветром да где-то очень далеко шумит, словно водопад, транспорт на шоссе.
Аля остановила машину, выбралась и открыла дверь со стороны ребенка. Тот сидел все так же, без движения, и завороженно смотрел на играющие травяные волны:
— Мама, я ее слышу.
— Кого, Юрочка?
— Душу! Она бормочет. Ты послушай, так здорово...
Закрыв глаза, Аля прислонилась к машине, но то, что коснулось ее слуха, не было голосом чьей-то души, это просто прошлое подняло вдруг голову и ласково заговорило с ней: "... не бойся, не бойся, маленький, все будет хорошо... посмотри на меня... я с тобой, все замечательно...". Она знала: это прошлое будет с каждым годом уходить все дальше и однажды совсем исчезнет, если не пытаться задержать его любой ценой в памяти. Надо помнить. Нет смысла жить, если ты не помнишь.
— Юра, — сдавленно сказала она. — Привет.
— Привет, мама, — откликнулся мальчик и взял ее за руку. — Отвяжи меня, пойдем!
Башня оказалась заперта, и Аля неуверенно погладила толстую дубовую дверь с висячим замком. "Как он собирался показать мне ее изнутри?.. Закрыто же. Может, есть другой вход?.. Да нет, вряд ли. Или ее позже закрыли?". Замок выглядел так, словно к нему несколько лет никто не прикасался, дужка почернела от ржавчины, а в отверстии для ключа скопился сухой травяной мусор. Сама дверь тоже, кажется, приросла от времени к косякам.
— Открывай! — нетерпеливо сказал Юрка, теребя мать за штанину.
— Юрочка, у меня ключа нет...
— А ты так открывай! Не надо ключа, дерни!..
Улыбнувшись его наивности, Аля потянула на себя здоровенную, почти как в советских учреждениях, чугунную ручку и едва не закричала от изумления: дверь подалась. Одна из скоб, на которых висел замок, не была прибита в доскам, ее просто приложили на место, и она держалась одним лишь трением изъеденного коррозией металла. А ни за что ведь не подумаешь!..
Внутри башни было неожиданно светло, вверх уходила неширокая кирпичная лестница, и солнечный свет, льющийся сквозь выбитое окошко, освещал каждую трещину на старых ступенях. Аля взяла сына на руки и стала подниматься, вдыхая запах сырости, подвала, грибной плесени, мышей и чего-то еще, навевающего мысли о покинутом человеческом жилье. Страшно ей не было, как не было бы страшно, окажись она здесь не с ребенком, а совсем с другим человеком. "Он ведь хотел отвести меня сюда. Знал, что мне будет интересно!.. Милый, солнышко, счастье мое, какой же замечательный день мы с тобой потеряли.... Ну, ничего. Будем считать, что это ты привел нас сюда".
— Здесь тоже, — сказал мальчик, — душа. Но она больше внизу, лежит на травке и смотрит в небо.
— Правда? — Аля машинально выглянула в узкое оконце. — А о чем она думает?
Юрка завел глаза вверх и медленно выговорил: "Она счастлива".
Лестница оказалась длинной, и уже на середине пути Аля почувствовала, что сын у нее все-таки тяжелый.
— Давай, котенок, отдохнем? У мамы руки уже затекли, — она опустилась на ступеньку и похлопала себя по коленям. — Садись.
— Не-а, — Юрка склонил набок голову, будто прислушиваясь. — У тебя дыхалка плохая, куришь много.
Аля засмеялась:
— Это папа так говорит?
Малыш не ответил. Позже, в свете остальных событий, она поняла: это было неспроста, все тогда уже начиналось и лишь в ы г л я д е л о простыми оговорками, совпадениями и нечаянными проблесками интуиции у развитого не по годам мальчишки. Поверить в чудо сложно. Ведь чудес не бывает — разве не так?..
На самом верху башни, прямо под корнями выросшего на крыше юного деревца и бормочущей на ветру жестью, обнаружилась круглая комната с замусоренным полом, древней железной кроватью в пятнах ржавчины, покосившимся столиком и небольшой цветной фреской на раскрошенной штукатурке стены. Видно, тут обитал когда-то смотритель или техник, умеющий, в отличие от Кисы, рисовать — он и изобразил в узком простенке между окнами католическую Мадонну с младенцем.
Аля остановилась, рассматривая работу неизвестного мастера. То ли этот человек никогда прежде не видел портретов Мадонны, то ли у него был свой, весьма оригинальный взгляд на вещи, но женщина на стене вышла вполне современной — и при этом необычной, сразу привлекающей к себе внимание. Во-первых, это была даже не женщина, а девушка, молодая, только-только переставшая быть подростком — разве у таких бывают дети? Во-вторых, одета она была не в платье, а в какую-то темную робу или пижаму с длинными рукавами — разве бывают такие Мадонны?..
— Мама! — позвал маленький Юрка. — Смотри, это ты!
— Да ладно! — отмахнулась было Аля, но рука ее вдруг замерла в воздухе, медленно подплыла к хрупкому изображению и коснулась тонкого слоя краски. — Господи, действительно, похожа...
