— Это я виноват — был неосторожен.
А ведь когда-то уже падал вот так с обрыва, и тоже... — Огонек не договорил, вспомнив далекие голоса. Тогда они звучали только у него в голове. Теперь он понимал, чьи.
Ийа посмотрел так внимательно, словно мысли прочел, но заговорил о другом
— Это был ручной кабан, дикие по Астале не бегают. И я, кажется, знаю, чей... Один Род их особенно любит, но держит не одна семья, сложно будет доказать правду.
— Почему он на меня набросился?
— Думаю, как-то запечатлели тебя как врага. Раздобыли твою одежду, или брызнули чем-то на эту, и заставили кабана думать — все худшее исходит именно от тебя. Раздражение, боль, еще что-нибудь.
Огонька передернуло. Животина-то здесь при чем...
— А меня-то зачем убивать?
— Маленькая месть тому, кому ты дорог.
В голове все сошлось — почему сейчас, а не раньше.
— Из-за жемчуга, — сказал утвердительно. Ийа не подтвердил и не возразил.
— Они пришли на землю Тайау... но и ты тоже, — сказал Огонек.
— Здесь уже самый край. Мы не воюем, чтобы запрещать проход по берегу реки.
— Ты знал, что они задумали?
— Предполагал.
Ийа улыбнулся, коснулся волос Огонька — не по-хозяйски, как Кайе, а будто приветствуя полыхающее на голове полукровки пламя. И в орехово-золотых глазах улыбка, даже в густых сумерках видно, а лицо доброе. Подросток не удержался:
— Ты ведь уже помог мне тогда... Ты, я знаю теперь. Хотел досадить Къятте, или еще что-нибудь?
— Соображаешь... — дрогнули краешки губ, — Ты — безобидный зверек, считал я тогда. Но ты оказался умнее, — Ийа улыбнулся вновь, совсем по-мальчишечьи. Потом спросил: — Почему ты тогда не пришел к назначенному месту?
— Предпочел уйти в лес, чем каждый день бояться за свою жизнь.
— Теперь не боишься?
— Не думал, что теперь я могу хоть кому-то мешать.
— Можешь, — откликнулся южанин.
Огонек внимательно пригляделся к собственному спасителя. Знал, что это ровесник Къятты, но Ийа казался моложе. И лицо было приветливым. Если бы от Кайе не слышал сто раз нелестные отзывы о роде Арайа, проникся бы полным доверием к спасителю. С другой стороны... у них ведь своя вражда, свои старые обиды. Огонек откинулся назад, опустив веки. Но отдохнуть ему не удалось.
Ийа был у реки не один — к ним подошли четверо юношей. Несли факелы; тени, длинные и густые, качались по сторонам — и одна коснулась лица Огонька.
— Это и есть тот самый полукровка? — спросил один, жилистый, лицом похожий на геккона.
— Думал, он посимпатичней. И тощий. Кожа да кости!
— Зато с ним удобно играть, как с сухим листом играют детеныши ихи!
"А вы — стая акольи", — подумал Огонек. — "Визжат, когда никто не слышит!" — но вслух сказать этого не мог, не затевают ссору в благодарность.
— Тихо! — Ийа повернулся плавно, мягко, и стая растерялась, словно и впрямь крупный хищник возник перед акольи. — Оставьте его в покое.
Кивком головы велел убираться прочь. Юноши убрались, ворча недовольно.
— Трудно тебе у нас? — спросил, снова присаживаясь рядом.
Огонек замялся, не зная, что отвечать. Ийа помог:
— Я и сам знаю — трудно. Про твои целительские попытки мне тоже рассказывали. И не старайся разорваться пополам — я представляю, чего ты мог наслушаться обо мне. Это тоже правда на свой лад — но ты знаешь Кайе. Он вспыхивает, словно сухая трава, если что не по нему. Его проще понять, если каждую вспышку делить на десять частей и выкидывать все, кроме одной, не считаешь? Останется самая суть, — засмеялся тихонько.
И Огонек не сдержался, ответил улыбкой:
— Пожалуй.
Почувствовал, как устал постоянно быть в напряжении. Может, поэтому душой потянулся к теплу, просто теплу, а не лаве вулкана.
Ийа наблюдал за бликами на воде — там, похоже, рыбки играли, привлеченные лунным светом. Потом поглядел на мальчишку.
— Тебя еще не разыскивают?
— Скоро начнут, наверное. Если Кайе дома. Если нет — не вспомнят, скорее всего.
— Отдыхай пока. В доме, где живешь, не больно-то распоряжаешься своим временем сам, верно?
Огонек кивнул, и потом лишь подумал — а стоило ли откровенничать? После Лачи пора бы умнее быть. Да ну его в Бездну, ум этот. Ото всех, что ли, шарахаться? Этот человек спас его дважды.
— Я ничего не понимаю, — пробормотал Огонек. — Ты не любишь Род Тайау... Пусть бы я там висел, пока не свалюсь. Если бы отыскали причастных — это не ты все равно...
— У каждого своя любовь и свои враги. А еще я должен отрывать крылья всем встречным бабочкам, чтобы подтвердить, что Кайе прав в своей ненависти?
Огонек почувствовал, что уши его начали полыхать.
— Прости.
— Ты еще дитя. Твой приятель по сути тоже — хоть и постарше годами. — Заметив, как Огонек резко вдохнул, поднял ладонь. — Мир! Я не скажу о нем плохого слова! Но сам подумай. Я знаю, что произошло в долине Сиван. А вот понимаешь ли ты, что сделал? Он — сомнительный щит ли, оружие ли против севера... потому что несет раздор между своими на юге.
— Не заметил, чтобы к нему стали относиться хуже после Долины.
— Как бы ты мог узнать?
— Но с чего своим его не любить? — Огонек ответил вопросом.
— Мы и так на краю. Ни один лес не прокормит стаю энихи или медведей, да и не живут они стаями. В Астале — живут, считая себя людьми. А потом явится кто-то еще... Вот он пришел.
— И что же?
— Когда вулканы уничтожали старые города, на смену им приходили новые. Сама Астала возникла не сразу. Все должно изменяться, мальчик. Я не против перемен... но перемены бывают разными. Ты знаешь Къятту. Знаешь, чем развлекаются Рода Асталы. Если не будет войны с Тейит, не начнет ли он воевать со своими?
Огонек слышал искренность в голосе собеседника. Лачи тоже умел быть убедительным... Но у Ийа голос звучал по-другому, как у человека, который много раз говорил это себе самому. Но соглашаться Огонек не хотел:
— Он не захотел крови в долине Сиван.
— Вот именно — не захотел! Ты сам подтверждаешь — он привык делать лишь то, что хочет. Но желания — вещь непостоянная... А что будет с тобой? Зачем ты пошел за ним? — взгляд в упор. — Чимали растет и выбирает свой путь.
— Если я делаю что-либо, то по своему выбору. — Огонек побледнел. Откуда узнал?
— Не удивляйся. В Астале без шпионов не выжить, — Ийа улыбался вполне дружелюбно. — Это многое объясняет. Я и сам не мог понять, почему он привязался к тебе.
— Привязался... — без выражения повторил Огонек. Вот уж привязанности он точно ни с кем обсуждать не намерен. — Я устал, — пробормотал тихо, не желая продолжать разговор и очень боясь показаться грубым.
Южанин понял, но спросил мягко:
— Скажи, ты ведь не хочешь ему зла? А кровь у Кайе горяча не в меру. Помоги ему, если сможешь.
— Как? — почти возмутился подросток.
— Если ты разумней, сделай так, чтобы слушали тебя. А не Къятту, к примеру. Думаю, у тебя получится — он никому еще не давал столько возможностей. Хотя ты, конечно, можешь просто махнуть рукой и снова уйти в леса.
Ийа вновь дружески улыбнулся и сказал:
— Я дам тебе грис. Вернешься домой. Дал бы сопровождающих тоже, но вы невзлюбили друг друга.
Рыжей была грис, вся, даже морда и ноги — таких разводил только один Род; и на узде — свернувшийся кольцом пятнистый ихи. Послушной грис была — как вкопанная застыла на песчаной дорожке позади ворот, стоило Огоньку потянуть повод. На беду Кайе появился на той же дорожке — похоже, беспокоился за Огонька, так явственно облегчение на лице проступило.
Потом невидимая ладонь стерла радость; шагнул вперед — будто змея бросилась, ухватил скакуна за повод, провел пальцами по узорным бляшкам на узде. С отвращением — как по тушке давно дохлой крысы.
— Что у тебя за дела с Арайа?
— Только с Ийа. Кауки натравили кабана, и я чуть не сорвался с обрыва, а он меня спас.
— Какая доброта! Для чего же?
Огонек ощутил злость. Едва не простился с жизнью, а Кайе говорит об этом с такой вызывающей насмешкой... Да, наверное, кустом в саду больше бы дорожил!
— Откуда я знаю, зачем — иди и спроси! То, что я чуть не сломал себе шею, не важно?
Прошел через сад в комнату, спиной чувствуя недобрый пристальный взгляд. Не отстающий — Кайе шел следом. Уже подле дверной занавески Огонек обернулся:
— А ты хотел бы видеть меня мертвым?
— Так он ради меня? Придумай что посмешнее!
— Ты полагаешь, все одинаковы?
— Ийа я знаю!
— Ты и брата своего знаешь! Тем не менее, он чуть меня не убил, а этот — напротив, помог.
— И что же теперь? Друзья на всю жизнь? Быстро ты их заводишь!
— А ты хотел бы завязать мне глаза? Поздно уже, я достаточно видел!
— И что же тебе показал этот... Ийа? Путь к очередному предательству?
— Так этого ты от меня все время ждешь?
— И этого тоже! Ты вечно тоскуешь по северу!
— Ты, разумеется, предпочтешь, чтобы я смотрел лишь на твои следы! Тебе без разницы, что меня хотели убить, главное, что спас не тот человек! Может, мне снова залезть на обрыв и прыгнуть оттуда вместе тем с кабаном?!
От удара Огонек перелетел в угол комнаты. Бросило в жар. Под глазом запульсировало, по левой половине лица разлилась резкая боль. В первый раз Кайе ударил его...
И не подошел — смотрел мрачно.
— Сказать нечего? — с трудом, но зло спросил Огонек.
Молчание.
Лицо словно онемело, говорить было трудно, от гнева Кайе сердце сдавливало, и все же Огонек не сдержался.
— Лучше б я остался на севере, пусть бы прикончили, как предателя! Кем ты считаешь меня? Вещью?
— Нет. Ты сам себе придумал, что здесь ты пленник, или моя игрушка. Тебе так удобно! Мне уже надоело пытаться объяснить, как все на самом деле. А вот ты кем считаешь меня...
— Тем, кто ты есть! Привыкшим, что все склоняются перед ним, потому что боятся!
— Кончай размахивать собственной храбростью. Я наслышан о ней. Думал, ты мой друг, а ты...
— Да провались она, твоя дружба! Можешь только дать по роже, когда не находишь слов!
— Снова речи Ийа!
— Нет, мои! Ты же меня ударил, не его!
— Я ненавижу Ийа. Не смей приближаться к нему, слышишь?
— Он лучше тебя! — выпалил Огонек. — Меня он спас дважды и не пытался ничего получить взамен!
— Он только убил мальчишку-северянина, — сказал Кайе очень спокойно. — Ему нужна была жертва.
Онемение и жар отступили, нахлынула острая боль; говорить стало еще тяжелей, но Огонек не намерен был сдаваться:
— А вам всем? Разве ты ему пытался помочь?
Спокойствие кончилось — Кайе прямо взвился:
— Не твое дело, как я поступал и почему! Если бы ты не треснулся башкой в Тейит... зачем я только придумал давать тебе Силу!
— Там, в долине Сиван... я ведь напомнил тебе о погибшем? — тихо спросил Огонек; неприятной, болезненной оказалась догадка.
— Вы не похожи, — бросил Кайе. — Он вел себя... достойно. А ты болтаешь о доброте и плюешь в лицо, зная, что не поплатишься за это.
— Я и так плачу слишком дорого!
— Чем же? — глухим от ярости голосом спросил юноша. — Тем, что приобрел кое-какие способности? Тем, что в Тейит тебя вознесли высоко, а ты сумел предать и северян? Тем, что тебя снова приняли в Астале почти как своего, и я назвал тебя другом?
— А ты — помнишь о дружбе, когда бьешь в лицо? Зато искренне! — горько сказал Огонек. Ему уже не хотелось ссоры. Ийа ошибся. Нет в сердце Кайе никакой настоящей привязанности. Что-то не по нему — и всё...
На небольшой площади подле Хранительницы не росли деревья, зато они высились по периметру, на манер стражей — высокие, крепкие, прямоствольные. Перешептывались, покачивая листвой, неважно был ветер или нет, и человечьи голоса в шепоте слышались. Сколько веков насчитывала Башня — деревья не старели. Или так незаметно одни приходили на смену другим?
На ветви одного из них расселся жирный лоснящийся ворон, сыто покаркивая. Кайе шагал к Башне, с виду целеустремленно, а на деле — бежал за утешением, как малыш бежит к матери. Вот только взамен матери была Хранительница. Огонек... Кайе сейчас больше всего хотелось забрать собственноручно вырезанный знак обратно. Ну что, в самом деле? Крысы северные, теперь Ийа! Час от часу не легче.
— Крра... — довольно подтвердил ворон.
— Заткнись.
— Крра! — оскорбился тот.
— Ты... — юноша встал в центре площади, взглядом сразу отыскав наглую птицу.
— Кра! — насмешливо отозвался ворон, встречаясь с ним взглядом.
— Да сдохни ты! — Кайе вскинул руку, вместо ворона видя Ийа. И не сразу понял, почему загорелся древесный страж. Неприкосновенное дерево Хранительницы...
Ийа наблюдал за играющими детенышами пятнистого ихи: любой Род держал при себе тех, кто был изображен на знаке, коли такое представлялось возможным. Один звереныш постоянно оказывался позади другого и кусал собрата за хвост.
В другом углу комнаты сидела Имма, которая последние пару сезонов была для молодого человека чем-то вроде отделенной от него тени. Она даже глаза свои доверяла его целителям, а не своим, хотя Род Инау уж лечить — то умел и недоучек у себя не держал.
Ийа и разговаривал с ней, как с тенью — той можно не опасаться. Но за откровенность — Имма знала — требовал платы. Зрение Иммы восстановилось только частично, несмотря на отчаянную попытку, стоившую трещины Хранительнице.
Про Род Тайау говорили, о чем же еще. Вернулось сокровище в Асталу; и половины сезона не прошло — уже одним деревом-стражем меньше. Теперь за другие примется или сразу по Башне шарахнет? Уже пошли разговоры по городу и предместьям, мол, не рано ли обрадовались? Северянам-то посланники нос утерли, только не начнет ли Кайе теперь и тут все в пыль разносить?
— Зачем ты спас полукровку? Ведь это ты направил Кауки в место, где он должен был оказаться? — спросила Имма. Когда мир ее сузился до пределов едва ли комнаты, она стала более разговорчивой, опасаясь почувствовать себя ни к чему не пригодной.
— Мне показался неглупым этот парнишка. Может, я и не ошибся. Но сил противостоять Кайе у него нет.
— Ты слишком торопишься...
— Да нет, Имма. Уже много весен прошло. Я не хочу ждать столько же. Если бы мальчик сумел приобрести на Дитя Огня хоть наполовину такое влияние, как Къятта... может, оно и сейчас есть, только пользоваться им полукровка не умеет совсем. И когда еще научится. Напротив, он делает все наперекор — будто нарочно.
— И что с этим мальчишкой...
Ийа пожал плечами:
— Кайе некогда вытащил его из реки, но в стремнине Асталы пусть барахтается сам. Может, и пригодится. Если он будет мне доверять, все-таки может принести пользу. Пока дело не разрешилось иначе.
— Но Кайе тебя ненавидит, не опасно ли даже приближаться к полукровке?
— Понятия не имею. В Астале почти все опасно.
Несколько отрешенно добавил:
— Я надеялся на долину Сиван... дольше ждать смысла нет.
— Но ты же видишь — он вернулся победителем, многие начали задумываться, не выбрать ли его сторону.
— Спаленному дереву это скажи! Я боюсь, что еще год от силы, и произойдет нечто непоправимое... Он — оружие почти совершенное; а его брат побоится утратить влияние и попробует отрезать пути к отступлению. Къятту опасаться надо, а не Дитя Огня.
