— Только имей в виду, что ты не получишь ни сантима! Все, что у меня есть, формально принадлежит банку, а все свои деньги я вывел из активов и надежно спрятал, так что, если ты рассчитываешь на половину моего состояния, то ты получишь половину от нуля — от ничего, если это тебе проще понять! А, поскольку опеку над ребенком я оформлю на себя, ты и алиментов не увидишь. Кто тогда будет оплачивать эти твои дорогие тряпки и запонки для твоего пупсика?
— Прекратите это! — испуганный голос от двери оказался полной неожиданностью для обоих супругов. Анн Франсин думала, что хуже быть уже не может. Забыла, что Жан-Сесиль собирался придти к ней и провести у нее время до завтрашнего утра. Он и стоял в двери. Юный и очаровательный, черноволосый, очень красивый и хрупкий. Она уже не в первый раз мельком подумала, а не назло ли Вернеру она выбрала себе любовника, настолько непохожего на мужа. Кукольные черты юноши и его бархатные глаза испуганного олененка были полной противоположностью классической красоте Вернера с его холодными проницательными глазами, зелеными, как Атлантика в Бретани. Вернер был ненамного старше актера — всего на каких-то четыре года, но выше почти на голову и шире в плечах, не говоря уже о железных мускулах и агрессивном нраве. Жан-Сесиль с цветами в руке, будто все итак было еще не настолько ужасно.
— Боже! — рассмеялся Вернер, обернувшись к Лафорнье. — Альфонсик собственной персоной, какая честь для меня! Убирайся отсюда, жалкая проститутка!
— Я попрошу вас, — побледневший Жан-Сесиль больше всего хотел последовать приказу обманутого мужа, но он не мог оставить Анн Франсин на растерзание этому типу. Может, он и получал то, что ему причиталось, раз позволил себе оказаться в таком положении, но какая-то честь у него еще осталась. Позволить этому богатому хаму вышвырнуть себя, чтобы выместить злость на хрупкой, беззащитной женщине, прекрасной, как принцесса?
— Ты меня попросишь? — издевательски повторил Вернер. — А у тебя есть право меня просить? Это я тебе плачу, я тебя купил, и если бы я не был так брезглив, ты бы сейчас у меня отсасывал! В последний раз говорю — пошел вон!
Анн Франсин, на которую никто не обращал внимание, снова попыталась проскользнуть мимо мужа, но он отшвырнул ее на кресло:
— С тобой я еще не закончил! Сидеть!
— Вы говорите с женщиной! — как это ни было невероятно, но Жан-Сесиль еще попытался подать голос.
— Я говорю с двумя суками! Все, я предупреждал тебя по-хорошему! Как ни жаль пачкать рук...
Бедная женщина не могла смотреть на безжалостное избиение. Впрочем, Вернер не собирался тратить силы и время на человека настолько презренного и незначительного, как этот актеришка. Одним пинком он отправил любовника жены в классическое путешествие — спустил его с лестницы, как провинившегося лакея.
Внизу еще одна напуганная до полусмерти женщина — горничная мадам Ромингер — в ужасе смотрела, как молодой человек с окровавленным лицом, хромая и прижимая к груди сломанную руку, ковыляет к дверям.
Наверху Вернер повернулся к дрожащей Анн Франсин:
— Будто бы про тебя говорили, что у тебя хороший вкус? И вот этот мопсик — его проявление?
Она нашла в себе присутствие духа попытаться противостоять ему:
— Ты — варвар, и, я надеюсь, скоро окажешься в тюрьме. Там тебе самое место.
— А ты где окажешься, моя дорогая? Где тебе самое место, шлюха?
Он не избил до полусмерти Жана-Сесиля, потому что считал того настолько незначительной особой, что на него не стоило тратить время. Но тут оставалась женщина, которая причинила столько зла ему и его дочери, и она получит все, что ей причитается. Наслаждаясь своей полной властью над ней, он ничего не делал какое-то время. Он просто стоял перед ней, перекрывая ей путь к выходу и глядя на нее, и его зеленые глаза жгли ее ненавистью и презрением.
— Пожалуйста, дай мне уйти, — прошептала она. — Я обещаю — больше никогда тебе не придется мириться с тем, что тебе не нравится. Я... Ты больше не увидишь меня. Мне ничего не нужно.
— Мне нужно, — тихо сказал он, медленно поднимая руку и развязывая узел галстука. — Давай, раздевайся. Отрабатывай свой должок, дрянь. И за себя, и за это ничтожество, которое ты купила на мои деньги.
Она застыла, глядя на него испуганными глазами, она просто не могла поверить в реальность происходящего.
— Вернер, он больше мужчина, чем ты, — она не могла поверить, что в самом деле говорит это. Невероятно — сказать такое Вернеру Ромингеру и остаться в живых после этого! — Он не стал бы давить и запугивать беззащитную женщину.
Он горько рассмеялся:
— Мужчина? А ты знаешь, на что может быть способен мужчина? Что он может сделать с женщиной, которая оскорбила его вот так, как ты меня?
Она молча стояла у кресла перед окном и смотрела на него — со страхом и с такой же ненавистью, какую читала в его взгляде. Она все еще могла сводить его с ума своей красотой, которая так пленила его чуть больше года назад, что он сделал ее своей женой, не позаботившись понять, что она за женщина. Теперь он пожинал плоды своего желания, но она тоже заплатит ему за это. Он не хотел нести бремя последствий в одиночку. Его бывшая белокурая принцесса, живущая в хрустальном замке. Весь хрусталь разбился вдребезги вместе с иллюзиями, которые он когда-либо питал. Резким движением схватив ее за руку, он разорвал серебристую полупрозрачную тряпку, которая подобно нежному предрассветному туману окутывала ее соблазнительное тело. Она сопротивлялась, но его это не остановило. Он не занимался с ней любовью, он занимался ненавистью. Швырнув ее на застеленное шелковыми простынями ложе, подготовленное для нежных утех с милым мальчиком, он изнасиловал ее грубо и жестоко. А потом вышел, не оглянувшись.
На следующий день адвокат Вернера нашел Анн Франсин в доме ее отца под Невшателем. Она приехала туда накануне ночью, преисполненная решимости больше никогда не видеться с мужем. Она надеялась, что у него хватит порядочности дать ей честный, законный развод с нормальным содержанием и честным разделом имущества. Хотя о какой порядочности может идти речь после того, что он сделал?
Адвокат объяснил ей, что никакого развода не будет. Если она решит уйти от Вернера — она сделает это на свой страх и риск, не получив ни сантима. Более того, против ее отца, графа де Сен-Брийен, будет немедленно начат судебный процесс, поскольку он задолжал банку более сорока миллионов франков.
Анн Франсин казалось, что она видит кошмарный сон и никак не может проснуться.
— Но что он хочет от меня? Ему еще мало всего этого?
— Вы должны оставаться его женой ровно год. В течение этого года ваше поведение должно быть абсолютно безупречным. В этом случае через год вы получите развод с соответствующим содержанием, пятью миллионами франков в качестве разового отступного и любой дом из тех, которыми фактически располагает ваш супруг. Также ваш отец получит документ о том, что он свободен от всяческих претензий банка в отношении долга.
— Зачем Вернеру это нужно?
Но она понимала, зачем. Она должна была безупречным поведением восстановить его репутацию, вернее, то, что от нее осталось после его романа с королевой красоты и после ее неосмотрительной связи с актером. Она была вынуждена принять условия мужа, но затаила в себе лютую ненависть к человеку, который подверг ее такому унижению.
Она вернулась домой. Мужа она теперь видела не чаще, чем до сих пор — он продолжал жить со своей девкой. Только теперь он делал это тайно. На публике он появлялся один.
В конце августа Анн Франсин поняла, что беременна. Если бы она могла хотя бы на минуту поверить, что она ждет ребенка от Жана-Сесиля! Но это было невозможно. Они всегда были осмотрительны. Сомнений не было — она носила плод ненависти ее мужа. Выход был только один — немедленно избавиться от него, пока никто ничего не знает.
Но один человек знал — ее верная горничная, которая ухаживала за ней с рождения. Истая католичка Шарлотт Дюшене не могла дать своей девочке погубить душу, совершив убийство невинного ребенка. И остановить ее Шарлотт могла только одним способом.
В клинике, которую Анн-Франсин выбрала, потому что она была достаточно далеко от дома и не имела никакого отношения ни к банку, ни к семье ее мужа, ее встретили приветливо и вежливо. Пригласили в кабинет к главному врачу, чтобы подписать какие-то бумаги. Анн Франсин вошла, не подозревая ничего плохого.
Никакого врача в кабинете не было. Перед столом стоял ее муж собственной персоной.
— Ты! — прошептала бедная женщина. — Что ты тут делаешь? Что тебе от меня нужно?
— Мне нужен мой ребенок. Никакого аборта не будет.
— Убирайся отсюда! Зачем ты надо мной издеваешься?! — взорвалась она. — Я никогда в жизни не соглашусь родить от тебя! Мне не нужен выродок от такого мерзкого скота, как ты!
— А ты его и не получишь. Ну что, догадываешься сама, что у меня есть способы сделать тебя послушной? Или мне нужно тебе все объяснить?
Она знала, что способы у него были. Но она не догадывалась, что будет дальше.
А дальше были семь месяцев заточения в дорогой клинике, где за ней следили и не давали сделать ни шагу без одобрения мужа. Она не понимала, зачем ему нужен еще один ребенок. На словах он любил дочь, но на деле не подходил к ней, слишком занятый возней со своими модельками (которых к этому времени стало уже несколько). Зачем ему был нужен этот ребенок, зачатый от ненависти и злобы? Он и сам не мог это объяснить. Понимал только, что может быть, это дитя даст ему возможность как-то исправить все ошибки. Знал, что не позволит уничтожить беззащитного малыша, чья вина была только в том, что он решил появиться на свет у неправильных родителей.
Берн, 1966
Ребенок родился ранним утром тридцатого марта 1966 года. Здоровый и красивый мальчик, наследник банка, внук всемогущего Лоренца Ромингера с одной стороны и разоренного графа Корильон де Сен-Брийен — с другой. Роды были тяжелыми и долгими, и, когда все благополучно завершилось, Вернер Ромингер, который все это время ждал в коридоре, как образцовый папаша, проставился для всего родильного отделения и уехал домой, шальной от радости по поводу рождения сына. Через три часа молоденькая акушерка, работающая в клинике первый день и не имеющая понятия об обстоятельствах семейной жизни роженицы, принесла ей ребенка.
Анн Франсин пробудилась от тяжелого сна после анестезии и увидела перед собой медсестру или докторшу, держащую в руках причину всех своих мучений. Крошечный сверток белых пеленок. Она заявила, что она не желает даже видеть этого ребенка.
— Его надо покормить, — сказала акушерка. — Бедный малыш еще ничего не ел. Он плачет.
Ребенок молчал до этого момента, но после этих слов, будто получив команду, заорал. Врач начала совать его в руки матери.
— Нет! — закричала Анн Франсин, пытаясь перекричать плач младенца. — Унесите сейчас же!
— Его нужно покормить!
Несколько минут бесплодных пререканий закончились победой акушерки. Анн Франсин капитулировала, не в силах терпеть вопли ребенка. Акушерка помогла ей дать новорожденному грудь. Наступила блаженная тишина.
— Это хоть кто, мальчик или девочка? — без всякого интереса спросила Анн Франсин.
— Чудесный мальчик, — просияла акушерка. Она предполагала, что у жены красавца банкира какой-нибудь послеродовый психоз или депрессия, которую излечит общение с очаровательным сыночком.
— Хорошо, — сказала Анн Франсин. — Оставьте нас. Я позову, когда он закончит есть.
Ужасная идея начала оформляться в ее голове. Он не должен жить. Пусть он умрет. Это было бы превосходной местью Вернеру. А если... нет... Вряд ли ему понадобится много. Она неловкая, она могла заснуть и случайно придавить... Кто знает? Муж ничего не поймет. Когда к ней зайдут, она будет мирно спать, а ребенок будет мертв. Никто никогда ни о чем не догадается. Она посмотрела на младенца — он жадно сосал грудь, ни о чем не догадываясь, не понимая опасность, в которой оказался. Чудесный мальчик, сказала эта дура.
Сомнений в отцовстве Вернера не было никаких. Пусть ребенок был мал, но он уже был похож на отца. Только льняной пушок на голове показывал, что кое-что он унаследовал у матери. Сурово сведенные бровки делали его невероятно похожим на свекра, которого Анн Франсин боялась как огня со дня своего замужества. Сжатые кулачки на крошечных ручонках, которые он выпростал из стягивающих его пеленок, свидетельствовали о фамильной агрессивности натуры. Родился еще один мужчина, который будет насиловать женщин.
— Не хочу, чтобы ты жил, — прошептала Анн Франсин, глядя на ребенка. — Пожалуйста, не заставляй меня делать это. Я... не могу. Я ненавижу тебя. Я хочу, чтобы ты умер. Прямо сейчас.
Она говорила, но вдруг поняла, что это неправда. В ней не было ненависти. Она не хотела ему зла. Он был прекрасен, он был ни в чем не виноват. Он просто открыл глаза и посмотрел на нее. Он устал и был голоден, ему было страшно, одиноко и холодно, и вдруг он нашел ее. Маму. Она дала ему грудь, она держала его на руках, и он понял, что на свете есть тепло, покой и защищенность. Он смотрел на нее доверчиво и ясно, и она понимала, что он не виноват в том, что с ней сделал его отец. Он ни в чем не виноват.
Она заберет мальчика себе. Она назовет его красиво, к примеру, Сильвэн или Себастьен. Не совсем же она бесправна! Она будет бороться с Вернером.
Мальчик наелся и уснул. Какое-то время мать просто сидела в кровати, держа его у груди, и смотрела на него. Он продолжал хмуриться даже во сне, будто его только что начавшаяся жизнь уже ставила перед ним неразрешимые задачи и приносила сплошные проблемы. У него были длинные темные ресницы. По крайней мере, в отличие от сестры, он выглядит очень миловидным. Трудно сказать, что из него вырастет, подумала Анн Франсин. Но рискнуть стоит — я смогу забрать его. Этому я стану мамой, вне зависимости от того, какие козни будет строить его отец.
Акушерка пришла и унесла Сильвэна или Себастьена, сказав матери, что принесет его через три часа на очередное кормление. Анн-Франсин улыбнулась, что не ускользнуло от внимания девушки. Похоже, ее расчет был правильный — матери пошло на пользу побыть с сыном. Ну ведь такой чудесный ребенок! Здоровенький, спокойный, а до чего хорошенький. И так похож на мамочку!
Время шло, пролетели три часа, четыре, Анн Франсин начала проявлять нетерпение. За это время она окончательно решила, что назовет малыша Себастьеном. Ей разрешили воспользоваться телефоном, она позвонила своему отцу, рассказала о Себастьене и поинтересовалась, унаследует ли он графский титул со временем.
— Нет, — сказал Сен-Брийен. — Цепочка прерывается на мне, потому что у меня не было сына. Титул уйдет к ... — Она перестала слушать. С радостью вспомнила, что через три месяца истекает срок, в течение которого она обязана была являться образцовой супругой, и ее поведение было безупречным, у нее не было любовников, она не светилась на публике и не попадала в газеты, как и требовал Вернер. Как она могла пускаться во все тяжкие, будучи запертой в этой комфортабельной медицинской тюрьме? Он обещал ей развод на прекрасных для нее условиях. Пять миллионов единовременно, подобающее содержание и любой дом. Она заберет у Вернера виллу в Гштааде. Себастьен останется с ней.
