"А Лине!? В огне оставлен?" — тут уже Онто захотелось поскорее уйти, не видеть, не думать, хоть никогда не знался он со стариком, и не считал его ремесло подходящим. Дома хмуро сидел за столом, не очень слушая, что пытаются рассказать дети, ночью ворочался возле своей пухленькой супруги так, что она забеспокоилась, пошла в погреб за брусничным питьем. Только хлебнув кисленького, часовщик как-то утих, и заснул.
Притоны продолжали гореть и назавтра и в следующие дни, потом дело дошло до некоторых питейных домов, где промышляли распутные девки, а свита пророка все росла. И все бы ничего, страх, говорят, лучший лекарь, если заболела душа, а не тело. И заблудшие душа не всегда попадали в огонь, большей частью пополняли черную свиту. Вот уже и отдельные отряды встали на борьбу со скверной, водительствуемые теми, что прежде прочих прибились к пророку. Мужчины ли, женщины, все становились в этом воинстве на одно лицо, в каждом можно узнать пророка. Никто из них не вернулся к семье, к обычному ремеслу. Но и в прежнюю грязь не упал никто. Росло черное воинство. И стали поговаривать, что пророк обратил свой взор на образованное сословие, где неверие в Справедливого свило змеиное гнездо, где нужно навести порядок, и не допускать...
— Эх, Онто, знаешь ли ты, что завтра в университет пожалует пророк со свитою и потребует ото всех профессоров и студиозусов принятия клятвы огнем и предания огню же книг вольнодумных! — жаловался Маар, не достигший пока звания профессора, более не от недостатка усердия, а от постоянных споров и свар со старшими коллегами, — Приказано самим королем более не читать лекций о происхождении живых сущностей от движения мелких частиц неживого, но только повествовать о том, как волею Справедливого ожила земля. Что за дела? Что за дело королю до изысканий естественных? Мой же кабинет опытов приказывают закрыть, ибо я там, изучая мышц и жил движение, лягушек, кои тварями божьими почитаться должны, мучения подвергаю. А скажи, друг мой, каково можно познавать устройство живых тел без опыта? Этак можно бы и часы чинить, не разумея, как колесики вращаться должны.
— Что ты говоришь? Неужто? Да такого даже при нетленном Гуго не было?
— Не было, не было. Гуго, он при всех причудах своих, изыскания лекарские и о животных организмах поощрял даже, чая, что бессмертие для него откроется.
— Что же делать теперь? И ты клятву огнем примешь?
— Ни за что! Этим не покорюсь. Что с того, что черный из притонов и кабаков их спас? Они как были беспамятные и бесчувственные, такими и остались. А не размышляющий не есть человек, а есть зомбя... живой мертвец по-старинному, какового для любого дела использовать можно, ибо не ведает, что творит, но лишь воле хозяина подчиняется.
— А как же быть-то?
— Да что мне, я птица вольная. Сейчас пивко допьем, коня седлаю, да и уеду, имущества особого нет, мое богатство тут, — похлопал приятель Онто себя по затылку.
В тревоге разошлись друзья, даже соленые блинчики, испеченные супругой часовщика, не порадовали. А через два дня на площади при большом стечении народа сожгли Маара в костре справедливом за неподобающие речи, нечестивые опыты и злостное нежелание принять раскаяние и огневую клятву. Часовщик не был в толпе, не видел, не мог... Ночью же, когда двое дочерей и сынишка уснули, подозвал супругу свою и, глядя в грустные глаза ее, говорил:
— Знаешь ли, мать, что ныне всем приказано клятву огня принести? И храм Справедливого в положенные дни посещать?
-Как не знать, слышала, на всех рынках только про то и говорят.
— Так вот, завтра же мы с тобой и с детьми идем в храм, и клятву примем.
— Я ладно, мне, женщине, покорность к лицу. То Гуго нетленный, то Справедливый бог. Да и то сказать, Справедливый был еще у наших прадедов... А вот ты как? А дети? Как им понять? Весь день плакали, мол, дядя Маар добрый был, каждую травку привечал, нас учил разным наукам, а его... А дальше что будет? Только-только после голодных и раздорных лет отдышались, так теперь костры, казни, мертвецы живые...
— Что ж, дети не так уже малы. Я им сказку расскажу, про зайчика, что к зиме белую шкурку надевает, чтобы от лисицы спастись. Нам из страны не убежать. Надо жить здесь, вырастить детей, а справедливости не видели мы никогда, лишь попущение слабостям и порокам человеческим. Завтра же клятву примем. Надо успеть до костра.
Они успели, и удача не отвернулась от семейства. Жили тихо, часовщик работал, по тавернам и питейным домам не ходил, болтать о высоких материях стало не с кем, доносами на соседей не промышлял. Уцелел, умер в своей постели, окруженный детьми и внуками. И огонь бестрепетно вспыхнул в каменной чаше, когда шел похоронный обряд. Разве важно огню, верят ли в его справедливость или нет? Он просто горит.
