Мартовские волнения заставили Гомулку по-иному взглянуть на Пражскую весну, к которой он поначалу относился благожелательно (считая давно назревшей отставку сталиниста А. Новотного). Разгул свободомыслия в соседней стране, перекинувшийся в Польшу, обострил в нем старый страх перед западногерманским реваншизмом. Первый секретарь ЦК ПОРП начал опасаться, что в Чехословакии случится «мирная контрреволюция», в результате которой страна выйдет из ОВД, и тогда Польша, чьи западные границы пока еще не были признаны ФРГ, окажется, как это было в 1939 г., под ударом. В этих условиях будет «делом техники» для ФРГ отторгнуть от взбаламученной «сионистами» Польши западные земли, перешедшие к ней после войны (перспективы существования ГДР в этой ситуации польский лидер, очевидно, не считал слишком радужными). Из страха перед потенциальной германской угрозой Гомулка быстро пришел к мысли, что необходимо силовое подавление чехословацких реформ, считая это обязательной мерой для защиты национальных интересов своей страны. В этом духе он настойчиво воздействовал на советскую верхушку, выступая с апокалиптическими прогнозами.
В отличие от В. Гомулки, переживавшего острый кризис доверия в 1968 г., венгерский лидер Я. Кадар, напротив, чувствовал себя весьма уверенно, вознесшись к этому времени на пик своей популярности в стране, что было во многом обусловлено реально начатыми реформами, направленными на рационализацию экономического механизма. Внимательно наблюдая за Пражской весной, с приходом А. Дубчека он резонно связывал укрепление в руководстве КПЧ тех сил, которые с пониманием отнесутся к венгерским реформам и выступят в роли их союзников в рамках СЭВ. Поддерживая экономическую составляющую чехословацких реформ, Кадар, сохранявший верность базовым большевистским принципам, в то же время предостерегал лидеров соседней страны от утраты контроля за ходом событий, от далеко идущих политических нововведений, способных ослабить, а тем более поставить под угрозу руководящую роль правящей компартии. Вместе с тем в Будапеште осознавали, что полный крах Пражской весны нанесет удар и по осуществлению планов венгерских реформ, а потому отдавали несомненное предпочтение политическому разрешению конфликта между Прагой и Москвой. Летом 1968 г. Я. Кадар даже пытался, впрочем безуспешно, выступить в роли посредника (редкий случай, когда кадаровская Венгрия взяла на себя столь активную роль во внешней политике). Правда, начиная с конца июня (после публикации в Чехословакии программного документа внепартийной оппозиции «2000 слов» и прозвучавших в чешской прессе призывов к реабилитации И. Надя) ситуация в соседней стране стала вызывать у венгерского лидера гораздо большую озабоченность излишней, по его мнению, уступчивостью руководства КПЧ зарождавшейся оппозиции.
Пражские события весны 1968 г. Подпись в архивной картотеке гласит «Группа хулиганов на одной из улиц Праги». РГАКФД
В отличие от Я. Кадара румынский лидер Н. Чаушеску не был склонен к реформам в своей стране. В программе пражских реформаторов он увидел, прежде всего, стремление к расширению суверенитета, а значит поддержку своей линии, направленной на ограничение вмешательства СССР в дела союзнических государств, изменение обстановки в ОВД и СЭВ в направлении большего равенства и учета мнения всех стран. Не будучи сторонником «социализма с человеческим лицом», но преследуя свои внешнеполитические цели, Чаушеску последовательно выступал против давления на руководство ЧССР и даже демонстративно нанес визит в Прагу за считанные дни до военной акции 21 августа, выразив тем самым солидарность команде Дубчека.
Планируя свои действия, официальная Москва должна была учитывать международную обстановку. В Вашингтоне по-прежнему исходили из прочности Ялтинско-Потсдамской системы, признавая за СССР право на свободу в своей сфере влияния. Это предопределило сдержанность реакции на чехословацкие события. Внимательно следя за происходящим в Чехословакии, представители Государственного департамента США призывали Прагу по дипломатическим каналам к осторожности, давали понять, что никакие эксперименты по реформированию коммунизма не должны стать причиной конфронтации между великими державами и, в частности, поставить под угрозу запланированные переговоры об ограничении стратегических вооружений. Придерживаясь выжидательной позиции, официальный Вашингтон старался не делать каких-либо жестов, которые могли быть истолкованы как попытки вмешательства во внутренние дела ЧССР и стать предлогом для силовых действий со стороны СССР. Необходимо учитывать и продолжавшуюся войну во Вьетнаме, и подъем антивоенного движения в США весной 1968 г. В этих условиях американское общественное мнение явно не поддержало бы новой военной авантюры, тем более в непосредственной сфере влияния СССР. Политика администрации Л. Джонсона в чехословацком вопросе была, таким образом, подчинена задаче сохранения диалога с СССР на основе поддержания межблокового равновесия (показательно, что и после 21 августа в Вашингтоне, осудив силовую акцию, вместе с тем «проглотили» ее, выразив готовность пожертвовать более чем сомнительным, с точки зрения американской системы ценностей, проектом по установлению «социализма с человеческим лицом» ради восстановления стабильности в отношениях с СССР). Соответственно лидеры европейских держав, в том числе президент Франции Ш. де Голль, в свете грандиозных майских выступлений в Париже, подъема левого движения в ФРГ даже (втайне) несколько опасались чехословацкого эксперимента, связывая с его возможным успехом дальнейшее укрепление влияния левых сил в своих странах. Никакой социальный эксперимент в советской сфере интересов не должен был угрожать, по их мнению, европейской стабильности.
При всем недоверии к политике западных держав Москва также не сомневалась в прочности Ялтинско-Потсдамской системы и выстраивала свои действия с учетом малой вероятности вмешательства Запада в восточноевропейские дела. Показательны слова министра иностранных дел СССР А.А. Громыко, произнесенные 19 июля 1968 г. на одном из заседаний Политбюро: «международная обстановка сейчас не таит никаких неожиданностей для нас», «большой войны не будет». Они почти слово в слово совпадают с тем, что говорил соратникам Н.С. Хрущев в конце октября 1956 г. при обосновании силового решения венгерского вопроса. За 12 лет Ялтинско-Потсдамская система не утратила прочности, продолжая оставаться в силе вплоть до конца 1980-х годов. Неготовность Москвы защищать свою сферу интересов перед лицом центробежных вызовов могла создать во всем мире впечатление слабости ее позиций. «Если упустим Чехословакию, соблазн великий для других», — заметил на том же заседании Громыко.
Пражская весна как и социальные потрясения 1968 г. на Западе стали симптомами появления новых вызовов сложившемуся в 1945 г. статус-кво мирового порядка, в сохранении которого были заинтересованы как СССР, так и США, и западноевропейские державы. Как генерал де Голль во Франции, так и Брежнев, вопреки всем нормам международного права, своей силовой акцией в союзнической Чехословакии по сути поддержал этот статус-кво. Это отвечало и интересам США, чьи лидеры не предприняли никаких серьезных шагов для противодействия военной акции стран-участниц ОВД. Таким образом, обеим сверхдержавам (СССР и США) было гораздо важнее сохранить существующее равновесие в международных отношениях, нежели оказать реальную поддержку внесистемным движениям в противоположном стане (будь то в Париже или в Праге). При этом западные лидеры не могли не принимать во внимание в известном смысле оборонительный характер грубой акции стран ОВД, направленной на восстановление пошатнувшихся позиций СССР в одной из ключевых стран своей зоны безопасности, на сохранение достигнутого паритета, а отнюдь не на овладение новым геополитическим пространством (на это обратил внимание в своих выступлениях Ш. де Голль).
Ввод огромного количества войск и боевой техники стран-союзниц по ОВД в Чехословакию состоялся в ночь на 21 августа 1968 г. В акции, положившей конец одному из наиболее интригующих социальных экспериментов XX в., участвовали СССР, Польша, Венгрия, Болгария; вводить в Чехословакию войска ГДР (кроме некоторых вспомогательных частей) сочли в свете исторической памяти о Второй мировой войне политически нецелесообразным, они были лишь пододвинуты к границам на случай межблокового конфликта. Еще один член ОВД, Румыния, как и титовская Югославия решительно высказались против военной акции по смене власти в Чехословакии. Венгерский лидер Я. Кадар также осознавал ее серьезные издержки для своей репутации жесткого, но реформаторски настроенного коммунистического политика. Позже он так никогда и не признал ее политической целесообразности для интересов мирового коммунистического движения. Как бы то ни было, в момент развязки он не решился открыто противопоставить свою страну союзникам по ОВД (только пребывание в рамках блока и подчинение внутриблоковой дисциплине, говорил он в 1980-е годы, давало венграм возможность хоть как-то влиять на принятие столь ответственных решений). Вынужденный компромисс Кадара был отражением неблагоприятных условий и объективных исторических лимитов, в которых должна была реализовываться реформаторская программа венгерской модели социализма. Между тем попытка спасти ценой такого компромисса венгерские экономические реформы явно не удалась. Как настроения, доминировавшие в Кремле, так и общая ситуация в социалистическом лагере, сложившаяся после 1968 г., не оставляли шансов на их проведение. Реформы были свернуты к 1973 г. как в результате внутренних трудностей и противоречий, так и вследствие непрекращавшегося советского давления.
Немалую роль в создании образа наступающей в Праге «контрреволюции», требующей скорейшего вмешательства СССР и его союзников, сыграли дипломатические донесения. При этом посольство СССР в ЧССР формировало явно искаженные представления о соотношении сил в КПЧ, общественных настроениях, явно переоценив так называемые «здоровые силы», способные «навести порядок». Ставка Кремля на эти силы полностью провалилась уже в первый день, превратив все последующее в позорный фарс. Сформировать альтернативное правительство, готовое взять на себя ответственность (как Я. Кадар в Венгрии в ноябре 1956 г.), не удалось. В возникшей тупиковой ситуации А. Дубчек, премьер-министр О. Черник, председатель парламента Й. Смрковский и ряд других политиков были быстро освобождены из-под ареста и усажены за стол переговоров. Чтобы сохранить хотя бы часть завоеваний Пражской весны, они пошли на компромисс, взяв на себя целый ряд обязательств по нормализации положения в соответствии с предписаниями Москвы. В октябре 1968 г. было подписано соглашение о пребывании советских войск на чехословацкой территории без конкретных сроков действия.
Фрагмент из эссе Милана Кундеры «Чешская доля» (осень, 1968)
Попытка создать наконец-то (и впервые в его мировой истории) социализм без всесилия тайной полиции, со свободой печатного и устного слова, с общественным мнением, которое выслушивается, и с политикой, которая на нем базируется, со свободно развивающейся современной культурой и с людьми, у которых исчез страх, — это была попытка, благодаря которой чехи и словаки впервые с конца Средневековья оказались снова в центре всемирной истории и адресовали свой призыв человечеству.
Данный призыв заключался не в том, что чехословаки якобы хотели заменить существовавшую модель социализма иной, столь же авторитарной и способной к экспорту. Подобный мессианизм чужд менталитету малой нации. Смысл чехословацкого призыва был в чем-то другом: показать, какие безграничные демократические возможности остаются до сих пор неиспользованными в социалистическом общественном проекте, и доказать, что эти возможности можно развить лишь в случае полного освобождения начал политической самобытности отдельного народа. Этот чехословацкий призыв по-прежнему сохраняет силу. Без него уже XX век не стал бы XX веком. Без него и завтрашний мир не станет таким, каким он будет.
Фрагмент из эссе Милана Кундеры «Радикализм и эксгибиционизм» (1969)
Шестьдесят восьмой год можно рассматривать с различных точек зрения, но вряд ли стоит отрицать, что это был год, когда мы снова приступили к реализации собственного чехословацкого потенциала. Это было не так-то просто: уже в течение 50 лет в мире существует советская держава и уже 25 лет социалистические страны занимают едва ли не половину земного шара, причем повсюду там на практике продолжается определенная система, которая хотя и не вытекает из сущности социалистического проекта (даже обесценивает его), но повсеместно таковой подменяет. Если же мы в прошлом году отважились эту систему недемократических практик устранить, то тем самым взвалили на свои плечи всю тяжесть полувека, в течение которого они продолжаются. Мы сделали это сами для себя, но все же дело касалось не только нас, поскольку оно заключало в себе — хотели мы того или нет — значимость прецедента и призыва. Независимо от того, удалось нам это или не удалось, был ли этот шаг уверенным или неуверенным, — мы шагнули в центр всемирной истории.
Первые попытки идеологического обоснования августовской силовой акции были предприняты уже в сентябре 1968 г. в установочных статьях на страницах советской прессы, прежде всего в «Правде». Прозвучавшая в них мысль о правомерности вмешательства союзников во внутренние дела той страны социалистического лагеря, где существует прямая и реальная угроза реставрации капитализма, была вскоре озвучена и на самом высоком уровне. Л.И. Брежнев, возглавлявший делегацию КПСС в Варшаве на V съезде ПОРП, 12 ноября в своем выступлении заявил: «Когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом — это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран». Заявленный здесь принципиальный тезис впоследствии был назван западными комментаторами «доктриной Брежнева», определявшей советскую внутриблоковую политику. Таким образом, август 1968 г. стал новой демонстрацией не только прочности Ялтинско-Потсдамской модели международных отношений, но и ограниченного суверенитета стран, взявших на себя определенные союзнические обязательства.
Вследствие августовской акции затормозилась ратификация Договора о нераспространении ядерного оружия, было отложено начало переговоров об ограничении стратегических вооружений, заморожены планы сокращения вооруженных сил в Западной Европе, произошло наращивание группировки НАТО в ФРГ, выросли военные бюджеты стран НАТО, на некоторое время ослабли центробежные тенденции в НАТО, в Западной Германии оказались во временном проигрыше силы (главным образом в СДПГ), выступавшие за активизацию отношений с СССР и его союзниками и урегулирование вопроса о границах. С другой стороны, западные элиты должны были задуматься над созданием надежных механизмов, способных исключить повторение аналогичного, довольно серьезного кризиса в международных отношениях, сделавшего возможным стремительное продвижение Советской Армии на расстояние около 1000 км в глубь Центральной Европы. Речь шла уже не просто о закреплении послевоенного статус-кво, но о совершенствовании Ялтинско-Потсдамской системы в интересах поддержания равновесия в Европе. Это было невозможно без налаживания продуктивного диалога с Советским Союзом. Осмысление уроков чехословацкого кризиса 1968 г. подтолкнуло довольно скорое возобновление переговорного процесса между СССР и США по ОСВ, заключение уже в начале 1970-х годов соглашения по Западному Берлину, договоров ФРГ с СССР, Польшей, ГДР и Чехословакией, а затем и так называемый «общеевропейский процесс», направленный на снижение конфронтации, установление отношений доверия и сотрудничества между странами, относящимися к разным блокам. Итогом этого процесса стало Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г. в Хельсинки.
