Канун трагедии А.О. Чубарьян

В Москве решили как бы подвести черту под берлинскими переговорами. 25 ноября Молотов встретился с Шуленбургом и Шнурре для обсуждения экономических вопросов. Беседа сно­ва показала взаимные претензии сторон. Немецкие представи­тели хотели увеличения советских поставок зерна. Они выра­жали также крайнее неудовольствие малой суммой компенса­ции за немецкую собственность в Прибалтике131. Остро встал вопрос и о поставках никелевой руды из Финляндии. Шнурре ссылался на соглашение по этому поводу между Германией и Финляндией. На это Молотов резко заявил, что советская сто­рона не может гарантировать те договоры, "которые она не ви­дела и не знает"132.

Затем Молотов остался с Шуленбургом и перешел к обсуж­дению вопросов, которые он вел с Риббентропом в Берлине. Молотов передал советские проекты соглашений. В отличие от того, что предлагалось немцами в Берлине, в Москве хотели иметь общий текст и пять секретных протоколов. СССР согла­шался в основном принять проект пакта четырех об их полити­ческом сотрудничестве и экономической взаимопомощи (из четырех пунктов в формулировке Риббентропа), но при сле­дующих условиях:

германские войска вообще выводятся из Финляндии, представляющую собой сферу влияния СССР;

обеспечение безопасности СССР в Проливах путем за­ключения пакта взаимопомощи между СССР и Болгарией, на­ходящейся в сфере безопасности границ СССР в районе Бос­фора и Дарданелл;

центром устремлений (аспирации) СССР будет признан район Сочи — Батум и Баку в направлении к Персидскому за­ливу;

Япония отказывается от угольных и нефтяных концессий на Северном Сахалине на условиях справедливой компенсации.

В отношении Турции имелось в виду, что если она откажет­ся присоединиться к пакту четырех, то Германия, Италия и СССР выработают и проведут необходимые военные и дипло­матические меры133.

Встреча показала, что, как и в заявлениях Молотова на бесе­дах с Гитлером в Берлине, по-прежнему ключевыми были пун­кты о Финляндии и Болгарии.

Наряду с этими требованиями в Москве решили сделать ус­тупки в экономических вопросах. 28 ноября Молотов сообщил о решении СССР удовлетворить просьбу Германии о поставках ей 2,5 млн т зерна, а также о согласии увеличить размеры ком­пенсации за собственность в Прибалтике и т.п.134

6 декабря вновь назначенный советский посол в Германии В.Г. Деканозов пожаловался в Москву, что он уже девятый день в Берлине, но до сих пор не принят Риббентропом и не назначе­на дата вручения верительных грамот135. В тот же день Молотов опять имел встречу с Шуленбургом и Шнурре. В ходе беседы возник остро поставленный вопрос о разрешении транзита германских самолетов, а также ящиков с запасными частями и медикаментами для германского корабля (через Владивосток). Этот, казалось бы рутинный вопрос вызвал сильное раздраже­ние Молотова, который в итоге отказал немецкой просьбе. Он охарактеризовал задержку с вручением Деканозовым вери­тельных грамот, как необычную и непонятную136.

Тем временем болгарское правительство отрицательно от­ветило на предложения СССР о заключении пакта о взаимопо­мощи между двумя странами, чем облегчило Германии реали­зацию ее планов137.

Очередная встреча Молотова с Шуленбургом 21 декабря показала, что обе стороны решили не обострять отношения по несущественным вопросам. Они согласовали четыре соглаше­ния — по хозяйственным вопросам; об урегулировании взаим­ных претензий в отношении Прибалтики, о переселении и по­граничных взаимоотношениях. Последнее касалось небольшой бывшей литовской территории, отошедшей в сентябре 1939 г. к Германии, которую теперь Москва хотела бы получить с вы­платой Германии компенсации. Вопрос об этом Деканозов обсуждал у Риббентропа 22 декабря. Перед концом беседы Риб­бентроп неожиданно для посла спросил: «Продолжает ли со­ветская сторона считать, что ей так нужен этот "кусочек" Лит­вы?», на что Деканозов ответил: "Да"138.

Практически с конца декабря 1940 г. и вплоть до июня 1941 г. отношения между СССР и Германией концентрирова­лись вокруг нескольких проблем. Прежде всего обе стороны решили несколько снизить напряженность подписанием ряда соглашений по экономическим и торговым вопросам, что в большей степени отвечало интересам Германии. На компро­миссной основе был согласован вопрос об участке советско— германской границы на бывшей территории Литвы.

Представители СССР и Германии подписали несколько со­глашений — "хозяйственное", "о переселении и компенсации по прибалтам", о советско-германской границе и погранично— правовых отношениях.

После довольно долгих препирательств 10 января 1941 г. Микоян и Шнурре все же подписали соглашение о взаимных товарных поставках на второй договорный период139. Совет­ские поставки включали зерно (прежде всего пшеницу) и неф­тепродукты, германские — станки, оборудование, уголь, трубы, алюминий, электрооборудование и пр.140 В тот же день были подписаны договор о советско-германской границе от р. Игар­ки до Балтийского моря141, соглашение об урегулировании вза­имных имущественных претензий, касающихся Литвы, Латвии и Эстонии142.

И января по традиции было опубликовано сообщение ТАСС, извещавшее об этих соглашениях, где были повторены дежурные слова о взаимном понимании и доверии, о дружест­венных отношениях между СССР и Германией143. Германский МИД в циркулярном письме также рекомендовал своим за— гранпредставителям подчеркивать "важное значение заклю­ченных в Москве германо-советских соглашений". Потом был прощальный визит Шнурре к Молотову, где советский нарком передал привет Риббентропу144.

В течение января —июня 1941 г. поставки с обеих сторон продолжались. При этом периодически снова выдвигались вза­имные претензии по поводу сроков их исполнения. Германское руководство, приняв решение о подготовке вторжения в Со­ветский Союз, хотело получить как можно больше советских товаров, предпочитая оставлять в тайне свои приготовления к войне на Восточном фронте.

Впоследствии, уже после начала войны английский посол в Москве Ст. Криппс назвал советскую политику в 1940— 1941 гг. "экономическим умиротворением" Германии.

Почти в день подписания серии соглашений в Москве145 Гитлер, выступая на совещании военных руководителей, зая­вил: "Ныне Россия должна быть разбита... Лучше сделать это сегодня, когда русская армия лишена командиров и слабо воо­ружена и когда русские с большими трудностями и с иностран­ной помощью расширяют промышленность вооружений... Цель операции — разгром русской сухопутной армии, занятие основных индустриальных районов и разрушение остальных, прежде всего в районе Екатеринбурга, кроме того, должен быть занят район Баку"146.

СССР в отношениях с Германией уже ничего не осталось, кро­ме экономических договоренностей, которые значили не слиш­ком много для его экономики и программы перевооружений.

Обе стороны старались не опоздать. Германия рассчитыва­ла начать нападение на СССР до реальных сдвигов в оснаще­нии советской армии, а Москва, понимая, что война приближа­лась, хотела выиграть время и осуществить эту цель.

Оставался вопрос, который еще не был снят с повестки дня советско-германских отношений. На встрече с Шуленбургом 17 января 1941 г. советский нарком напомнил, что прошло уже почти два месяца с того момента, как из Москвы были посланы в Берлин предложения советского правительства, содержащие ответ на вопросы, поднятые Риббентропом во время его встре­чи с Молотовым в бомбоубежище в Берлине. Но никакой реак­ции не последовало. Шуленбург сказал, что его не особенно удивляет это обстоятельство, поскольку прежде Германии не­обходимо переговорить с Японией и Италией.

Молотов выразил свое удивление избранной германской стороной манере поведения. После этого довольно быстро, 23 января, Шуленбург передал Молотову ответ германского правительства. Он был весьма кратким. В нем подтверждалось содержание тех предложений, которые были сделаны Молото­ву в Берлине, но указывалось, что после получения советских контрпредложений в конце ноября германское правительство обсуждает их с правительствами Италии и Японии и надеется в ближайшем будущем возобновить переговоры с Советским Союзом147.

Однако вплость до июня 1941 ни германское, ни советское правительства к этому вопросу больше не возвращались. Тем самым была подведена последняя черта под визитом Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. Гитлера больше не интересовало даль­нейшее политическое сотрудничество с СССР. Его глобальные предложения о новом разделе сфер влияния были в большой мере навеяны идеями главного сторонника сближения с СССР — Риббентропа, которому принадлежала инициатива с выдвижением восточноазиатского проекта.

Судя по некоторым изданным биографиям германского министра, в течение марта —мая 1941 г. он несколько раз пы­тался склонить Гитлера к идее политических компромиссов с СССР, но фюрер и близкое к нему окружение уже сделало свой выбор. Подготовка плана "Барбаросса" шла полным ходом.

Более сложным остается вопрос, насколько все это понима­ли советские лидеры. На переговорах в Берлине Молотов имел директиву ничего не подписывать и ни на что не давать ясного и окончательного ответа. Уже менее чем через две недели Москва выразила согласие принять в основном проект пакта четырех о политическом сотрудничестве и экономической вза­имопомощи. Но как и на переговорах в Берлине, так и в совет­ских предложениях от 25 ноября было выдвинуто условие: окончательное решение финской проблемы, вывод немецких войск из Финляндии, заключение пакта о взаимопомощи меж­ду СССР и Болгарией, получение советской военной базы в Проливах и т.д. Не исключено, что сознавая опасность и бес­перспективность присоединения к тройственному пакту, советские лидеры посчитали, что, может быть, Германия, еще заинтересованная в сотрудничестве с Москвой, согласится на эти незначительные для нее уступки.

Но скорее всего в Москве не была ясна перспектива сотруд­ничества с Германией. Никто не решился бы сказать в Кремле, что ставка на союз с Гитлером в конечном итоге не оправдалась и к осени 1940 г. исчерпала себя. Включив в состав СССР стра­ны Прибалтики, восточную часть Польши и Бессарабию, совет­ское руководство реализовало свои цели, но одновременно ли­шило себе маневра. После разгрома Франции и перемен в на­строении Берлина у Сталина уже не было никакого выбора. Ему оставалось только ждать и пытаться выиграть максимум времени, чтобы реализовать программу перевооружения, по­лучить от Германии согласие на такие уступки, как возвраще­ние к идее включения Финляндии в сферу советских интере­сов, а также признание их в Болгарии и в Проливах.

Но Германия уже не хотела ничего уступать. Поэтому в пер­вой половине 1941 г. Москва пыталась что-то противопоставить германскому проникновению на Балканы148.

Попытка советского руководства заключить договор о вза­имной помощи с Болгарией потерпела неудачу. В начале янва­ря 1940 г. оно получило информацию о переброске части немецких войск в Болгарию, которая якобы осуществляется с ведома и согласия СССР. 13 января ТАСС в специальном заяв­лении отметил, что ни германская, ни болгарская сторона нико­гда не ставили об этом вопрос и, следовательно не получали со­гласия СССР149.

Через несколько дней Молотов в беседе с Шуленбургом сделал официальное заявление, в котором говорилось: по всем данным, германские войска в большом количестве сосредото­чились в Румынии и готовятся вступить в Болгарию, Турцию и в район Проливов. Советское правительство в этой связи пре­дупредило, что "появление каких-либо иностранных воору­женных сил на территории Болгарии и обоих Проливов оно будет считать нарушением безопасности СССР". В ответ Шу­ленбург даже не стал оспаривать эту информацию, сказав, что Германия делает это на случай возможного нападения Англии150.

Во время упомянутой ранее встречи с Шуленбургом 23 ян­варя Молотов вернулся к вопросу о вводе германских войск в Болгарию. По словам Шуленбурга германские войска вступят в Болгарию в том случае, если Англия предпримет дальнейшие шаги151.

Так продолжалось до начала марта. 1 марта Шуленбург офи­циально уведомил Молотова, что Германия, получив известие о намерении англичан высадиться в Греции, решило ввести свои войска в Болгарию. Молотов реагировал очень нервно и посто­янно повторял, что Болгария находится в сфере интересов СССР и поэтому Москва не может нейтрально воспринять это сообщение.

Информируя Берлин об этой встрече с Молотовым, Шулен­бург писал, что в Москве ничего не хотят менять в своей пози­ции и продолжают считать Болгарию зоной интересов Совет­ского Союза152. Через два дня он направил в Берлин уже более пространный политический отчет о болгарских делах и о своих впечатлениях о беседе с Молотовым, снова указывал на полное расхождение советско-германских позиций. Судя по отчету, она проходила в крайне напряженной и нервозной обстановке, дово­ды Молотова не принимались в расчет, а Москва поняла, что ни­чего уже не может сделать для противодействия Германии153.

4 марта уже МИД Болгарии специально уведомил СССР, что болгарское правительство дало согласие на ввод немецких войск. В ответ СССР официально заявил, что не считает это ре­шение правильным, поскольку акция Германии ведет к расши­рению войны и втягиванию в нее Болгарии. Советский Союз предупреждал, что не сможет оказать какую-либо поддержку Болгарии в ее нынешней политике154.

Ранее, как известно, болгарское правительство отклонило предложение СССР о заключении советско-болгарского дого­вора о взаимной помощи. Тогда же оно объявило, что Болгария, так же как Венгрия, Румыния и Словакия, заявила о присоеди­нении к тройственному пакту.

Последние маневры на Балканах были связаны с события­ми вокруг Югославии155. 5 января 1940 г. СССР подписал с Юго­славией Договор о дружбе и ненападении156, что вызвало рез­кое неудовольствие Германии, выраженное в речи Гитлера 4 мая 1941 г. Английский посол Ст. Криппс позднее писал Иде— ну, что Гитлер не мог удержаться от проявления бешеной нена­висти к советскому правительству за заключение последним пакта с Югославией.

Советское правительство подписало договор как последний отчаянный шаг, поскольку по всему было видно, что оставались считанные дни для ввода немецких войск в Югославию и смены правительства в Белграде, вызывавшего недовольство в Берли­не, который обвинял его в симпатиях к Англии. Но этот договор уже ничего не мог предотвратить. Времени для таких явно не­дружественных жестов по отношению к Германии, уже не было. Они уже ничего не значили для Берлина.